Пусанский синдром: 31 бутылка, один краб и вся мафия в придачу

Это был первый день их долгожданного отпуска. Пусан встречал их солёным ветром, криками чаек и обещанием абсолютного, тотального, безбашенного расслабления. Пак Чимин, Ким Тэхён и Ким Сокджин, вооружившись одной скромной бутылочкой пива на троих, вышли на почти безлюдный пляж. — Господи, какая благодать, — Сокджин вытянул свои длинные ноги прямо в прибой. — Ни продюсеров, ни расписаний. Только мы, море и одно пиво. — Почему одно? — возмутился Чимин, подозрительно щурясь на «единственную» бутылку. — Ты сказал «отметим», а не «оближем горлышко втроём». — Затем, что я на диете, а ты, Чимин, на прошлой неделе чуть не раздавил весы в общежитии, — хмыкнул Джин. Тэхён, который уже успел закатать джинсы выше колен и войти в воду по пояс, обернулся с хитрым лицом: — А если я сейчас вытащу из-за камней рюкзак, в котором лежит ещё тридцать бутылок? Повисла тишина. В ней слышно было, как рак пятится обратно в море от осознания грядущего хаоса. — Тридцать? — прошептал Джин. — Тридцать блядских бутылок! — заорал Чимин, подпрыгивая на песке и обрызгивая всех. — Сокджин, а ты говоришь «диета»! Тэхён, ты божество! Рюкзак оказался огромным, старым и вонючим. Из него торчали горлышки. Тут было всё: от чешского лагера до бельгийского трапписта, от крафтового IPA с олдскульным портером до какой-то мутной жидкости в пластиковой канистре с надписью «Дед Пыхто. 80° огня и души». — Откуда это?! — заржал Сокджин, выуживая канистру. — По дороге на пляж дедушка отжал, — не моргнув глазом, соврал Тэхён. — Сказал: «Молодым, за здоровье попавших под колёса мотоцикла». Я не понял, но бутылку взял. И началось. Первые семь бутылок ушли под шум прибоя и жалобы Джина на то, что у Тэхёна холодные пальцы, когда тот пытался сделать селфи с волной. На одиннадцатой бутылке Чимин вдруг осознал, что они уже не пьют, а проводят дегустационный конкурс «Самый мерзкий самогон в мире». — Вот эта, — Чимин смахнул слезу после глотка из канистры, — пахнет одновременно дедушкиными носками и советским детством, которого у меня не было. Давай ещё. — Это у тебя слёзы счастья, — икнул Тэхён, который сидел на корточках и рисовал что-то палкой на мокром песке. — Это слёзы от того, что меня сейчас вывернет наизнанку, но я буду делать вид, что мне вкусно! — обиженно ответил Чимин. На пятнадцатой бутылке (темный эль с имбирём и жгучим перцем) они поспорили, кто громче заорёт «Я ЛЮБЛЮ КИМ НАМДЖУНА!» в сторону моря. Джин выиграл, но его крик услышали спасатели и почему-то вызвали береговую охрану. Не потому, что он кого-то топил. Просто Джин после шестнадцатой бутылки решил показать, как правильно ловить крабов голыми руками, и случайно наступил на миску с ухой пожилой женщины, которая мирно сидела в шезлонге. — Женщина, простите! — кричал Джин, убегая от неё с дохлым крабом в кулаке. — Я куплю вам новую уху! И шезлонг! И, боже, даже дедушку с самогоном! Женщина оказалась мастером спорта по метанию тапок. Тапок попал в Чимина. Чимин, который как раз в этот момент наливал себе двадцать первую бутылку — «Козёл» крепостью 4,6%, но в сочетании с самогоном крепостью нереальной — обиделся и швырнул пустой бутылкой в чайку. Чайка увернулась, бутылка разбилась о лоб местного рыбака по имени Чхоль Су. — Ах ты, маленький говнюк! — заорал рыбак, вставая во весь свой двухметровый рост. — Я не маленький! — обиженно пропищал Чимин. — У меня рост один-семь-четыре в утреннем замере! Тэхён, который уже перешёл на стадию «философского пьянства», вдруг заявил, что они должны найти Чимину девушку. Или парня. Или дельфина. Ему всё равно, главное, чтобы Чимин перестал страдать фигнёй и начал страдать отношениями. — У него же есть Юнги! — заорал Джин, который пытался отмазаться от рыбака за бутылку. — Юнги — это любовь, — серьёзно кивнул Тэхён, — а я говорю про резервную подружку. На всякий случай. Вдруг Юнги надоест его фырканье? — Я не фыркаю! — заорал Чимин, но одновременно с этим обиженно фыркнул. Береговая охрана высадилась в этот момент. Трое пьяных идиотов, дед с самогоном, рыбак Чхоль Су с шишкой на лбу и женщина без ухи — вот такой Пусан встретил свой звёздный час. Чимин попытался уползти на четвереньках, но его поймали за щиколотку. Тэхён в знак протеста залез на спасательную вышку и начал оттуда читать рэп про несправедливость системы. Джин, который на самом деле самый взрослый, пытался договориться с полицейскими, но на двадцать седьмой бутылке (сидр с лавандой, изначально подарок для Хосока) он случайно назвал офицера «милым котиком» и погладил по бляхе. Итог: полицейский участок Пусана, 3:30 ночи. — И-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и! Телефон Намджуна завибрировал на тумбочке с такой силой, что упал на пол. Мин Юнги, который спал, свернувшись калачиком на другом конце дивана (они с Намджуном мирно делили гостиную после перелёта), подскочил как ужаленный. — КАКОГО ХРЕНА?! — «Хосок», — тупо прочитал Чон Чонгук, который каким-то образом умудрился заснуть на кухне, уткнувшись лицом в миску с недоработанным рисом. — У него звонит. В три тридцать три. — Не отвечай, — прохрипел Юнги, накрывая голову подушкой. — В три тридцать три звонят только пьяные, мёртвые или Хосок в деле. Это опасно. Намджун уже ответил. Потому что Намджун — ответственный лидер, который даже в отпуске не может игнорировать вызовы. — ЧТО?! — донёсся из трубки голос, который точно не принадлежал Хосоку. Это был голос женщины лет пятидесяти с сигаретой в горле и душой полицейского. — Это родственник задержанного Ким Сокджина? — Я... я его парень, — промямлил Намджун, мгновенно просыпаясь. — Парень, муж, любовник — мне всё равно. Забирайте своих идиотов, пока я не сдала их в зоопарк. Они тут чуть не устроили чемпионат мира по метанию бутылок в местных жителей. А один, — голос стал угрожающим, — зачем-то женил нашего сержанта на плюшевом кролике. Сержант плачет. — Это Тэхён, — синхронно выдохнули Юнги и Чонгук, которые уже стояли в дверях. В полицейском участке царил хаос, достойный кисти Босха, если бы тот перебрал абсента. Чимин сидел на корточках в углу, обнимал урну и напевал песню про «ты моя морская свинка, а я твой аквалангист». Джин вёл оживлённую дискуссию с офицером о том, имеют ли право крабы на адвоката. Тэхён сидел на столе дежурного и учил второго полицейского танцевать макарена. Хосок стоял посередине этого бедлама, абсолютно трезвый (потому что подъехал позже и, по счастью, ничего не пил), и выглядел как человек, который застрял в клипе группы «Ленинград» в самом весёлом месте. — О, приехали! — заорал Хосок, увидев Намджуна, Юнги и Чонгука. — Мои спасители! Мои ангелы! Я тут уже час пытаюсь объяснить, что я просто за них поручился, а меня почему-то тоже записали в соучастники. — Потому что ты, Хосок, пытался найти Чимину подружку среди женщин-полицейских, — мрачно сказала женщина-офицер, поправляя погон. — И предложил мне руку и сердце. — Я был в отчаянии! — искренне заверил Хосок. — Они орали «Хосок-и, ты же ловелас, давай, помоги Чимину!» А у Чимина уже есть Юнги, но они забыли! Они забыли, что у него есть Юнги, и пытались сосватать его с продавщицей мороженого! Юнги, который до этого момента сохранял каменное лицо, медленно повернул голову к Чимину. — Чимин-а, — тихо спросил он. — Ты искал подружку? Чимин, даже будучи в стельку пьяным, узнал этот голос. Тот самый голос, которым Юнги говорит «я не злюсь, я просто разочарован, и теперь ты спишь на балконе». — НЕТ! — заорал Чимин, вскакивая и опрокидывая урну. — Это всё Тэхён! Тэхён сказал «запасная подружка»! А я не хочу запасную, я хочу твою кислую мину утром и твой храп по ночам! — Я не храплю, — холодно ответил Юнги, но губы его дрогнули в улыбке. — ХРАПИШЬ КАК РАКЕТНЫЙ ДВИГАТЕЛЬ, НО Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ! — в истерике признался Чимин и тут же икнул. Тем временем Чонгук подошёл к Тэхёну, который всё ещё учил полицейского макарене. — Тэхён-а, — мягко сказал Чонгук. — Ты женил сержанта на кролике? — Это был дипломатический брак, — с достоинством ответил Тэхён. — Кролик — очень достойная партия. У него есть морковка и домик в клетке. А сержант одинок, Гукки, все одинокие достойны любви. — А как же я? — уточнил Чонгук с лёгкой обидой. — Ты — моя вечность, — мгновенно переключился Тэхён. — А кролик — это проект для сержанта. Не мешай моему гуманизму, я строю общество всеобщего счастья через браки с грызунами. Чонгук выдохнул, поднял Тэхёна на руки (потому что Тэхён уже отключался) и понёс к выходу, прошептав: «Ты мой любимый псих». Намджун тем временем пытался вытащить Джина из философской дискуссии о правах крабов. — Джин, милый, крабы не могут иметь адвоката, потому что они ракообразные. — А это не дискриминация по видовому признаку?! — возмутился Джин, размахивая пустой бутылкой из-под самогона. — Тысячи крабов гибнут в кипятке без права на защиту! Я буду их голосом! Я буду их надеждой! Я буду их.. — ...всю жизнь оплачивать штрафы, если мы сейчас не уйдём, — перебил Намджун, крепко беря его за шиворот. —... Они выбрались на свежий воздух только под утро. Хосок, который единственный сохранил остатки вменяемости, уже вызвал такси. — Я больше никогда не поеду в отпуск с этими, — устало сказал Хосок, глядя на то, как Чимин пытается поцеловать столб, думая, что это Юнги. А Юнги стоит рядом и, кажется, всерьёз рассматривает вариант бросить всё и уйти в монастырь. — Ты герой, Хосок-и, — похлопал его по плечу Намджун. — Ты нас спас. — Я ничего не спас, — горько усмехнулся Хосок. — Я тут одинокая ловеласка, которая только что получила отказ от женщины-полицейского, двух административных штрафа и обещание сержанта набить мне морду при следующей встрече. И всё это ради того, чтобы вытащить троих идиотов, которые, кстати, познакомились с самогоном деда Пыхто. Тэхён, которого Чонгук усадил на парапет, вдруг встрепенулся: — Хосок-и! Я найду тебе девушку! Клянусь крабом! — Заткнись, Тэхён, — простонал Хосок. Но в такси, когда они уже отъезжали от участка, а на заднем сиденье Джин затянул песню «Пусанские рыбаки не сдаются», Хосок вдруг поймал взгляд симпатичной девушки на заправке. Девушка посмотрела на него, на компанию за окном, улыбнулась и подмигнула. Хосок вытащил телефон. — Погодите, это судьба! — Ты обещал больше не знакомиться в таком состоянии, — буркнул Юнги, у которого на плече уже мирно посапывал Чимин. — Ничего не обещал, — счастливо ответил Хосок и вышел под дождь. Сзади кто-то икнул, кто-то спросил «а где краб?», а кто-то (скорее всего, Чимин во сне) отчётливо произнёс: «Ты храпишь». Намджун, глядя на этот хаос, подумал, что отпуск, кажется, удался. И что завтра (то есть уже сегодня) он всё-таки запретит Тэхёну самому покупать алкоголь. И дедушкам отдавать бутылки. И вообще — море, может, и хорошо, но лучше бы они остались в Сеуле и просто выспались. Как, собственно, и планировали. Но кто ж знал, что одна бутылка пива превратится в тридцать одну, самогон деда Пыхто, крабовую дипломатию и брак сержанта с плюшевым кроликом. — Чонгук-и, — тихо спросил Намджун, — а куда мы дели Чимина? Он же вышел за сигаретами? Чонгук обернулся. На улице, под фонарём, Чимин, Юнги и мокрый от дождя Хосок пытались поймать того самого краба, которого Джин украл у женщины. Краб, очевидно, тоже хотел в отпуск. И явно был трезвее всех. — Господи, — выдохнул Намджун. — Почему я всё ещё их всех люблю? Итак, такси с практически бессознательным Тэхёном (который успел поделиться с водителем рецептом идеального маринада для краба), посапывающим Чимином на плече у Юнги и Джином, периодически пытавшимся открыть окно и крикнуть «СВОБОДУ РАКООБРАЗНЫМ!», высадило их у отеля. Почти у отеля. — Ребята, — сказал водитель, косясь на зеркало заднего вида. — Отель «Хэундэ» вон за тем поворотом. Идите пешком, я дальше не повезу. Вы три раза пытались включить мне радио «Шансон» и сказали, что моя брелок-акула «милая, но глупая». — Это комплимент! — обиделся Тэхён, которого Чонгук выгружал наружу, как мешок с картошкой, но с нежностью. Они вышли. Пусанский ветер трепал волосы. Джин вдруг резко протрезвел настолько, чтобы осознать: он потерял левый тапок. Где, как, почему — ответы были где-то в глубинах двадцать девятой бутылки, смешанной с дедовским самогоном. — Без тапка я не пойду, — заявил Джин и сел прямо на бордюр. — Это вопрос принципа. И эстетики. — Ты потерял тапок, когда убегал от женщины с ухой, — устало сказал Намджун, потирая переносицу. — Я видел. Он остался на пляже, и теперь какой-нибудь краб носит его как дом. — Пусть краб носит! — всхлипнул Джин. — Но я хочу второй. Симметрия, Намджун! Симметрия важнее всего! Пока Намджун уговаривал Джина встать и вспомнить, что он взрослый мужчина, а не потерянный ребёнок, Юнги обнаружил, что Чимин, пользуясь всеобщим хаосом, куда-то испарился. — Чимин? — тихо позвал Юнги, ожидая услышать привычное «Мин Юнги, ты меня бесишь». Тишина. — ЧИМИН, БЛЯТЬ! — заорал Юнги так, что проснулись чайки в радиусе километра. Чонгук, который как раз пытался надеть Тэхёну его собственную кепку задом наперёд, замер. — Он был здесь секунду назад. Он хотел курить. — Чимин не курит, — холодно напомнил Юнги. — Он просто сказал «я выйду за сигаретами» пять лет назад, и с тех пор я его жду. — О, — протянул Тэхён из-под кепки. — Это была романтическая метафора? Я думал, он реально за сигаретами. — ТАК ГДЕ ОН?! Тем временем Чимин, который на самом деле никуда не делся, просто решил справить малую нужду за ближайшим ларьком. И там, за ларьком, он наткнулся на… группу пусанских бабушек, которые в четыре утра играли в карты на деньги и пили разбавленный спирт. — О, молодой человек! — обрадовалась самая бойкая бабушка, которую звали Хван. — Ты к нам? А мы тут как раз прикупить хотим. Ставки высокие, ставки — здоровье! Чимин, будучи в состоянии «абсолютное безразличие к последствиям», присел за карточный стол. — Давайте, — сказал он. — Но если я выиграю, вы поможете мне найти моего парня. Он маленький, злой, и его зовут Юнги. А если проиграю — я спою песню. Бабульки переглянулись. Выиграть у них в карты было невозможно. Это были профессиональные шулерши на пенсии, которые объехали пол-Южной Кореи с карточным туром «Бабуля наносит ответный удар». Чимин проиграл три партии подряд. Он пел. Он пел «Serendipity» так, что проснулись даже мёртвые рыбы в море. Бабушка Хван прослезилась и сказала: «С таким голосом тебе не парня искать, тебе на «Фестиваль Азиатских Звёзд» ехать». — Я уже там был, — грустно сказал Чимин. — Дважды. И тут, на звук этого голоса, прибежал Юнги. Он вылетел из-за угла с таким лицом, будто готов был убить любого, кто обидел его Чимина, но увидел компанию бабулек, играющих в покер, и замер. — Чимин-а, — осторожно спросил Юнги. — Ты… в порядке? — Я проиграл ему двести тысяч вон, — ткнула в него бабушка Хван. — Но этот мальчик поёт как ангел. Я прощаю долг, если вы оба поцелуетесь. — Я не целуюсь на публике, — начал Юнги, но Чимин, всё ещё на адреналине и самогоне, вскочил, схватил Юнги за щёки и чмокнул прямо в губы. Бабульки зааплодировали. Соседний ларёк запустил салют (оказалось, у них был запас петард к Новому году). — Эй, это был не поцелуй, это была… проверка дыхания, — покраснел Юнги, но Чимин уже улыбался во все тридцать два зуба. — Ты меня нашёл, — сказал он. — Как всегда. Пока основная группа пыталась вернуть Чимина из картельного плена, Хосок, отделившийся от компании в поисках той самой девушки с заправки, забрёл в ночной клуб «Пусанский огонёк». И это была ошибка. Клуб оказался не совсем клубом. Это было подпольное караоке для местных рыбаков, дальнобойщиков и, как выяснилось, одной очень конкретной семьи. Девушку с заправки звали Миён. Она оказалась дочерью Пак Мён Су — человека, которого в Пусане боялись больше, чем шторма. Пак Мён Су владел всеми рыбными рынками, половиной такси и, судя по всему, этим караоке. Хосок, ничего не подозревая, подошёл к Миён с коронной фразой: «Девушка, вы упали с луны? Потому что ваше лицо явно не с этой планеты». Миён рассмеялась. Её телохранители напряглись. — Папа, — громко сказала Миён, обернувшись к столику в углу, где сидел здоровенный мужчина с лицом, которое видело слишком много рыбных войн. — Тут какой-то парень говорит, что я пришелец. Пак Мён Су отложил кальмар и медленно поднялся. — Ты кто такой? — спросил он голосом, от которого у Хосока свело живот. — Я… я просто хотел сказать, что она красивая, — промямлил Хосок. — Я даже не знал, что она ваша дочь. Честно слово! Я вообще из Сеула, я здесь случайно, я просто спасал друзей из полиции, а потом увидел её на заправке, и она подмигнула, и я… — Она подмигнула? — перебил Пак Мён Су, и его лицо странным образом смягчилось. — Ты видел этот подмиг? Это знак. Только избранные его видят. Оказалось, что Миён уже год не может найти парня, потому что все местные боятся её отца. А она мечтает о романтике. О цветах. О прогулках по пляжу. И о том, чтобы её парень не ссыкло. Хосок, поняв, что обратного пути нет, решил идти до конца. — Я не ссыкло, — сказал он твёрдо. — Я танцор. Я пережил Чимина в истерике в три часа ночи. Я справлюсь с чем угодно. — Докажи, — сказал Пак Мён Су и кивнул на сцену караоке. — Спой. Хосок запел. Он выбрал «Dynamite», потому что это единственная песня, которую он знал наизусть в любом состоянии. К концу первого припева к нему присоединились все рыбаки. К концу второго — сам Пак Мён Су подпевал про «взрываемся динамитом». Миён смотрела на Хосока с таким обожанием, что у того зачесалось в груди. — Ты мне нравишься, — сказала Миён, когда Хосок, запыхавшийся и счастливый, сошёл со сцены. — Но ты должен знать: мой отец проверяет всех. Завтра он придёт к тебе на завтрак с вопросом: «Где у рыбы жабры?». Если не ответишь — убьёт. — Рыба дышит жабрами, расположенными по бокам головы, — немедленно ответил Хосок, потому что вчера Джин три часа ныл про крабов, и Хосок на всякий случай гуглил анатомию водных. Пак Мён Су прослезился. Он обнял Хосока так, что у того хрустнули рёбра, и сказал: «Ты зять». — Я ещё не согласился! — пискнул Хосок, но Миён уже висла у него на шее. Вернувшись к отелю (а вернулся он только под утро, потому что новые родственники оказались ещё теми гуляками), Хосок нашёл компанию в следующем состоянии: Джин спал на газоне, обняв дорожный знак «Пешеходный переход». Намджун сидел рядом, охранял его сон и периодически гладил по голове. Чонгук нёс Тэхёна на закорках, причём Тэхён во сне командовал: «К левому борту, капитан!». Чимин и Юнги сидели на скамейке, Чимин прижимался к Юнги, а Юнги… Юнги улыбался. Тихо, едва заметно, но улыбался. — Ну, — сказал Хосок, плюхаясь рядом. — У кого отпуск удался? — У тебя кровь на рубашке, — заметил Намджун. — Это не кровь. Это сок от кальмара. Долгая история. Я теперь, кажется, помолвлен. Все, включая полуспящего Чимина, уставились на Хосока. — Что. — Её зовут Миён. Её папа — авторитет. Я пел Dynamite. Теперь мы встречаемся. И завтра у нас завтрак с семьёй. Кто со мной? — Я, — неожиданно сказал Тэхён, не открывая глаз. — Люблю халявную еду. — Ты спишь, — ответил Чонгук. — Сплю, но люблю, — парировал Тэхён. Наутро (то есть уже часов в 11, потому что спали они три часа) Хосок собрал всех на свой завтрак с семьёй Миён. Состояние команды было плачевным: Джин требовал таблетки от головы и чтобы никто не разговаривал громче шёпота, Чимин ходил по стенам от похмелья, Тэхён был философски спокоен и, кажется, не понимал, где находится. — Ребята, только без глупостей, — попросил Хосок. — Это важно. Мой будущий тесть — опасный человек. Не говорите про крабов, не жените никого на плюшевых игрушках и не пейте самогон. — А мы и не пили сегодня, — удивился Чимин. — Я вообще вчера ничего не пил, — добавил Юнги, и все посмотрели на него с недоверием. Юнги вздохнул. — Ладно, я пил, но только мохито. Завтрак проходил в доме Пака Мён Су. Это был огромный особняк с видом на море, с золотыми унитазами и портретами семьи в стиле «Корейская мафия 90-х». Миён встретила их в милом платье и с пистолетом в сумочке. — Не волнуйся, — шепнула она Хосоку. — Это для коллекции. — А где папа? — спросил Хосок, оглядываясь. — Он на встрече в подвале. Там какие-то дяди из Японии. Что-то про кальмаров. В этот момент Джин, который искал туалет, случайно открыл дверь в подвал. И там, за длинным столом, сидели Пак Мён Су, несколько человек в чёрных костюмах с японскими татуировками и обсуждали… партию крабов. Контрабандных крабов. Тех самых, которые Джин защищал вчера. — ПРОДОЛЖАЙТЕ ВОЕВАТЬ С КРАБАМИ, СВОЛОЧИ! — заорал Джин, совершенно забыв о похмелье. — ЭТИ ЖИВОТНЫЕ ИМЕЮТ ПРАВО НА СВОБОДУ! Пак Мён Су медленно повернул голову. Японцы вытащили пистолеты. Намджун попытался затащить Джина обратно, но Джин уже ворвался в подвал и начал читать лекцию о жестокости крабового промысла. — Кто этот кимчи-сумасшедший? — спросил один из японцев. — Мой… будущий родственник, — поморщился Пак Мён Су. Ситуацию спас Тэхён, который неожиданно зашёл следом, спокойно взял со стола бутылку виски, отхлебнул и сказал: «А давайте вместо крабов обсудим искусство. Я вот вчера нарисовал портрет сержанта, он теперь висеть в полиции. Кому продать?» Японцы заржали. Напряжение спало. Джин, довольный, что его услышали, вышел из подвала с чувством выполненного долга. Пак Мён Су только махнул рукой: «Ваш друг ненормальный, но я таких уважаю». За завтраком Хосок и Миён сидели рядышком, и Хосок рассказывал про танцы, а Миён — про то, как ей надоел криминал, и она хочет открыть цветочный магазин. — У неё хороший вкус, — заметил Юнги, жуя кальмара. — А папа — страшный, но справедливый. — Ты только что описал идеального тёщу, — усмехнулся Чимин. — Это была свекровь, — поправил Юнги. В конце завтрака Пак Мён Су поднял тост: «За нового сына! И чтобы его друзья больше никогда не приходили на мои деловые встречи. Особенно тот, который любит крабов». Джин кивнул, не чувствуя иронии. Они вышли из особняка ближе к вечеру. Солнце клонилось к закату, и море было спокойным. — Моя девушка — дочь мафиози, — вдруг сказал Хосок, как будто только что осознал. — Это… круто или страшно? — И то, и другое, — честно ответил Намджун. — Но она тебя любит. Это главное. — А меня кто-нибудь любит? — мечтательно спросил Тэхён, глядя на облака. — Я тебя люблю, — вздохнул Чонгук. — И твоё безумие. И даже вчерашнего сержанта с кроликом. — Сержант был счастлив, — твёрдо сказал Тэхён. Чимин и Юнги шли позади всех. Чимин держал Юнги за руку, что случалось редко, но в этом отпуске всё было возможно. — Юнги, — тихо сказал Чимин. — Я правда не искал подружку. — Я знаю, — ответил Юнги. — Я просто хотел посмотреть, как ты будешь выкручиваться. — Ты ревновал? — обрадовался Чимин. — Я не ревную. Я эстетически оцениваю твои мучения. — Ты ревновал, — ткнул его в бок Чимин. — Отвали, Пак Чимин. — Люблю тебя, Мин Юнги. — …тоже люблю. Но скажешь кому — убью. В отеле их ждали три вещи: записка от администратора с просьбой «больше никогда не приводить бабушек, играющих в карты», сувенир от Миён (баллончик с перцовым газом для Хосока «на всякий случай») и тишина. Они разошлись по номерам. Джин и Намджун — в один, Чонгук с Тэхёном — в другой, Чимин с Юнги — в третий. Хосок в четвёртый, один. Но телефон уже пиликал от сообщений от Миён: «Ты сегодня был прекрасен. Папа сказал, что ты единственный, кто не обосрался при виде якудза. Это большой плюс». Хосок улыбнулся. Уложил телефон на тумбочку, натянул одеяло и подумал: «Отпуск удался. Даже слишком. Надо будет повторить. Но через год. И без самогона». Через два часа в номере Чимина и Юнги раздался крик: — ЮНГИ, ТЫ ОПЯТЬ ЗАНЯЛ ВСЁ ОДЕЯЛО! — НЕ ОРИ, ЧИМИН, У МЕНЯ ГОЛОВА БОЛИТ. — В ЭТОМ ВИНОВАТА ТВОЯ БАБУШКА С КАРТАМИ. — ЭТО ТЫ У НЕЁ ИГРАЛ! — А ТЫ МЕНЯ НАШЁЛ, ПОТОМУ ЧТО ЛЮБИШЬ. — СПАТЬ, ПАК. — А ПОЦЕЛУЕШЬ? — …ложись, сейчас поцелую. В соседнем номере Тэхён уже рисовал на стене отеля углём портрет Миён и её папы с подписью «Любовь побеждает даже рыбную мафию». Чонгук сидел рядом, пил чай и думал, что когда у Тэхёна случаются эти приступы вдохновения, лучше не мешать. Иначе он нарисует ещё и сержанта. Снова. В номере Намджуна и Джина было тихо. Потому что Намджун наконец-то уговорил Джина выпить успокоительное, и тот спал, уткнувшись носом в подушку. Намджун смотрел на него, на его спутанные волосы и приоткрытый рот, и думал: «Господи, за что я тебя так люблю? Наверное, за то, что ты готов защищать крабов даже от якудза. Ты мой герой, Ким Сокджин». Он чмокнул Джина в макушку и выключил свет. Пусан засыпал. Волны шептали свои пески. Где-то в участке сержант поглаживал плюшевого кролика и улыбался. А на пляже, под тем самым фонарём, где Чимин терял достоинство, а Джин — тапок, теперь сидел дед Пыхто, пил свой самогон и рассказывал чайкам: «Вот такие они, современные айдолы. Крабов защищают, в карты проигрываются, мафию поют Dynamite. Но молодцы. Хорошие ребята. Жаль, бутылок не осталось». И чайки кивали. Потому что даже птицы поняли: этот отпуск войдёт в историю. Как минимум — в историю Пусана. Как максимум — в их собственные, полные любви и безумства, жизни. Конец. (Или нет. Потому что Хосок уже строил планы на завтрашний ужин с семьёй Миён, а Чимин во сне опять затянул песню про морскую свинку. Отпуск продолжается. Всех обняла, ваши любимые придурки.)