След от укуса

      За окном уже неделю лил холодный весенний дождь, и казалось, что вместе с ним город медленно погружается в чёрно-белый сон. Ю Джимин стояла у окна их съёмной квартиры, наблюдая, как капли стекают по стеклу, искажая очертания фонарей. Её длинные тёмные волосы были влажными после душа, а старая мужская рубашка, которую она носила дома, сидела на ней так, будто была сшита специально для её широких плеч и тонкой талии. В комнате пахло корицей и почему-то одиночеством, хотя Ким Минджон сидела на диване в трёх метрах, поджав ноги и уткнувшись в телефон. Минджон была маленькой. Это слово лучше всего подходило к ней — не хрупкой, нет, а именно маленькой, словно природа создала её, чтобы прятать от всех лишних взглядов. Короткие пепельные волосы падали на глаза, огромный свитер скрывал её ладони, а на пальцах Джимин заметила старую царапину — Минджон опять грызла кожу, когда нервничала. Они не ссорились. Они вообще почти никогда не ссорились, потому что Минджон предпочитала исчезать в себе, как улитка в раковину, а Джимин — ждать. Всегда ждать. — Минджон-и, иди ко мне, — тихо сказала Джимин, не оборачиваясь. Телефон звякнул, когда Минджон положила его на журнальный столик. Она встала медленно, словно каждое движение давалось ей через силу. Её босые ступни почти беззвучно ступали по ламинату, и когда она подошла, Джимин наконец повернулась. Разница в росте между ними была смешной — Джимин возвышалась на целую голову, и Минджон всегда приходилось запрокидывать лицо, чтобы посмотреть в глаза старшей. Сейчас её взгляд был испуганным, как у зверька, который не понимает, ждёт его ладонь или капкан. — Ты сегодня не ела, — сказала Джимин, проводя пальцами по щеке Минджон. Кожа под её подушечками была ледяной. — Не хотелось, — прошептала Минджон. Это была ложь. Джимин знала — у Минджон опять случилось что-то на учёбе, какая-то неловкость в компании, чьё-то брошенное невзначай слово. Минджон никогда не рассказывала подробностей, только замолкала на несколько дней, и Джимин приходилось собирать её по кусочкам, как разбитую чашку. Она вздохнула, обхватила ладонями лицо Минджон и заставила посмотреть на себя. Под глазами у младшей залегли синие тени, губы потрескались — она всё время кусала их в последнее время. — Посмотри на меня, — Джимин старалась говорить мягко, но в груди уже закипала горечь. — Я здесь. Я никуда не уйду. Сколько раз тебе это повторять? Минджон вздрогнула, и вдруг её глаза наполнились слезами. Она не плакала громко, никогда, только закусывала губу до крови, и крупные прозрачные капли катились по щекам беззвучно. Джимин притянула её к себе, уткнув подбородок в макушку, и они стояли так под шум дождя, пока рубашка Джимин не промокла от слёз. Она гладила Минджон по спине, чувствуя, как та дрожит, и думала о том, что любовь иногда похожа на долг. Тяжёлый, изнурительный, но единственно возможный. — Джимин-онни, — голос Минджон прозвучал глухо, приглушённый тканью рубашки. — Ты не устала от меня? Этот вопрос был как нож. Джимин замерла, потом отстранилась, взяла лицо Минджон в ладони и поцеловала её в лоб, в мокрые ресницы, в кончик носа. Запах младшей — молоко и грусть — ударил в голову. — Никогда не спрашивай меня об этом, — выдохнула Джимин в её губы. Поцелуй начался робко. Минджон сначала неуверенно отвечала, сжимая пальцы на рукавах рубашки Джимин, но когда старшая чуть прикусила её нижнюю губу, выдохнула скупо, почти испуганно. Комната казалась слишком тихой, только шум дождя и их прерывистое дыхание. Джимин вела её назад, к дивану, шаг за шагом, не разрывая поцелуя. Когда Минджон упёрлась коленями в мягкий край, она на мгновение отстранилась, чтобы посмотреть в глаза. — Можно? — спросила Джимин, хотя знала ответ. Минджон кивнула, пряча взгляд, но Джимин мягко взяла её за подбородок, возвращая внимание. Она хотела видеть каждую эмоцию — стыд, желание, страх, нежность. В выключенном свете только уличные фонари отбрасывали золотистые прямоугольники на пол, и в одном из них, как на сцене, стояла Минджон, кусая губу. Джимин начала медленно. Сначала стянула через голову свой свитер, под которым оказался только тонкий топ, и Минджон смотрела, как свет скользит по её ключицам, по гладкой коже плеч. Потом взяла руки Минджон и положила себе на талию. — Тёплая, — прошептала Минджон, касаясь дрожащими пальцами. Джимин улыбнулась уголком губ и потянула край свитера Минджон вверх. Та покорно подняла руки, и серая шерсть упала на пол. Под ним оказался простой хлопковый лиф — белый, почти прозрачный от старости. Джимин провела пальцами от шеи Минджон вниз, по груди, до живота, чувствуя, как под её ладонью напрягаются мышцы, как перехватывает дыхание младшей. Она наклонилась и поцеловала ямочку у горла, потом спустилась к ключице, а Минджон выгнулась, вцепившись ей в плечи. — Так хорошо? — спросила Джимин шёпотом, касаясь губами её кожи между словами. — Д-да, — выдохнула Минджон, и это «да» было похоже на всхлип. Они медленно опустились на диван. Джимин нависла сверху, и Минджон вдруг показалась ещё меньше — хрупкая, с разметавшимися по подушке пепельными волосами, с закрытыми глазами и приоткрытым ртом. Джимин расстегнула застёжку её топа и поцеловала каждый сантиметр открывшейся кожи, слушая, как учащается дыхание Минджон, как её пальцы судорожно гладят её спину. Внизу живота росло тепло, тягучее и острое. Когда Джимин опустилась ниже и её губы коснулись внутренней стороны бедра Минджон, та вся сжалась, выдохнув что-то неразборчивое. Джимин подняла глаза — Минджон смотрела на неё с испугом и одновременно с таким отчаянным доверием, что у Джимин защемило сердце. Она знала каждую родинку на теле Минджон, знала, где та особенно чувствительна, где та сдерживает стоны, а где ломается и плачет от избытка ощущений. Сегодня Джимин хотела, чтобы она не сдерживалась. — Не прячься от меня, — попросила Джимин, прежде чем сомкнуть губы. То, как Минджон выгнулась, вцепившись в волосы Джимин, как из её груди вырвался сдавленный, почти беззвучный крик, смешанный с рыданием, — это было самым честным, что Джимин когда-либо слышала. Она работала языком медленно и терпеливо, чувствуя, как Минджон дрожит, как её бёдра сжимаются, как влага стекает по её пальцам, когда она добавила их, аккуратно, следя за каждой реакцией. Минджон плакала уже открыто — не от боли, а от того, что её наконец видели всю, до самого дна. — Онни, онни, — повторяла Минджон, задыхаясь. — Пожалуйста, не останавливайся. Джимин ускорилась, чувствуя, как мышцы Минджон начинают пульсировать вокруг её пальцев, как её живот ходит ходуном, как слезы и слюна смешиваются на её лице. И когда оргазм накрыл её — резко, беззвучно, выгнувшись дугой и закусив тыльную сторону ладони, — Джимин поймала её губы своими, чтобы заглушить последний стон. Они лежали в темноте, переплетённые, и дождь за окном наконец стихал. Минджон прижималась всем телом к Джимин, её дыхание постепенно выравнивалось, но пальцы всё ещё судорожно сжимали её руку. Джимин смотрела в потолок и думала, что самое страшное в любви — это даже не расставание, а моменты, когда ты не знаешь, хватит ли у тебя сил держать человека, который сам не умеет держаться. Она поцеловала Минджон в макушку и прошептала в её волосы: — Завтра я никуда не пойду. Мы останемся здесь. Всё будет хорошо. Минджон молчала так долго, что Джимин почти уснула. А потом услышала тихое, разбитое: — Прости, что я такая. Джимин крепче обняла её, чувствуя, как та снова начинает дрожать, и ничего не ответила — потому что не было таких слов, которые могли бы вылечить то, что болело внутри Минджон. И, наверное, не будет никогда. Но она всё равно останется. Дождь за окном перестал стучать, но воздух в комнате остался тяжёлым и влажным, пропитанным их дыханием, солью слёз и тем неуловимым теплом, которое бывает только между двумя людьми, когда они лежат слишком близко, чтобы помнить, где заканчивается одно тело и начинается другое. Джимин чувствовала, как сердце Минджон бьётся у её груди — быстро, неровно, как перепуганная птица в клетке рёбер. Она провела кончиками пальцев по позвоночнику младшей, от шеи до поясницы, и Минджон выгнулась, словно от удара током, — её тело всё ещё было слишком чувствительным, слишком открытым. — Ш-ш-ш, — прошептала Джимин, оставляя поцелуй на её виске. — Тихо. Я здесь. Они так и лежали — Джимин на спине, Минджон сверху, укрывшись её телом как одеялом. Лампу не зажигали, и только редкие фары проезжающих машин выхватывали из темноты то стену с их совместной фотографией, то брошенную на полу одежду, то бледную руку Минджон, которая всё ещё вцепилась в плечо Джимин, будто боялась, что та испарится. — Онни, — голос Минджон был хриплым от плача и тишины последних дней. — Почему ты так со мной? — Как? — Джимин не поняла вопроса. — Так... — Минджон на секунду замолчала, подбирая слова. — Так аккуратно. Так нежно. Я не заслужила. Джимин прикрыла глаза, чтобы не закричать. В груди разлилась такая острая, физическая боль, будто ей вогнали нож между рёбер и медленно провернули. Она помнила тот день, когда Минджон впервые рассказала ей о школе, о том, как одноклассники называли её "странной", о матери, которая никогда не хвалила, и о первой девочке, которая поцеловала её в раздевалке, а потом неделю делала вид, что не знает. Минджон привыкла, что любовь нужно заслуживать. Что за неё нужно платить — слезами, молчанием, своей маленькой хрупкой душой. — Глупая, — выдохнула Джимин, сглотнув комок. — Ты не заслужила. Ты... Ты единственное, что я сделала в этой жизни правильно. Она осторожно перевернула их, меняясь местами, и теперь Минджон лежала под ней, прижатая к дивану, широкая рубашка Джимин сползла с одного плеча. Джимин посмотрела в глаза Минджон — тёмные, влажные, с расширенными зрачками, в которых отражались оранжевые блики уличных фонарей. В них было столько боли, что Джимин захотелось выключить свет окончательно, чтобы не видеть. — Можно я сделаю тебе больно? — вдруг спросила Минджон шёпотом. Джимин замерла. — В каком смысле? — В хорошем, — Минджон коснулась губами её шеи, неуверенно, почти робко. — Я хочу... я хочу почувствовать, что ты настоящая. Что не сломаешься. Джимин судорожно выдохнула, когда зубы Минджон сомкнулись на её ключице — не сильно, но ощутимо, оставляя красный след. Это было так не похоже на обычную Минджон, которая всегда боялась сделать лишнее движение, что Джимин на мгновение потеряла дар речи. А потом Минджон толкнула её в плечо — слабо, почти детски, но Джимин послушно опрокинулась на спину, и вот уже младшая сидит на ней сверху, и её пепельные волосы падают на лицо, закрывая глаза. — Ты дрожишь, — заметила Джимин, кладя ладони на бёдра Минджон. Кожа под пальцами была горячей и липкой от пота. — Я всегда дрожу, когда ты смотришь на меня, — призналась Минджон. Она наклонилась, и их губы встретились в странном поцелуе — жадном, неуклюжем, полном одновременно желания и паники. Минджон целовала так, будто боялась задохнуться, будто каждое прикосновение губ могло стать последним. Джимин отвечала, но позволила младшей вести — впервые за всё время их отношений. Это пугало и заводило одновременно. Руки Минджон скользнули по её груди, задевая соски, и Джимин выгнулась, впиваясь ногтями в её спину. Она была высокой и сильной, но сейчас, под этой маленькой дрожащей девушкой, чувствовала себя невесомой — будто Минджон могла раздавить её одной только тяжестью своего взгляда. — Я хочу тебя, — сказала Минджон, и её голос сорвался на полуслове. — Не только... не только так. Я хочу быть внутри тебя. Джимин моргнула, и по её телу пробежала волна жара, такого сильного, что на секунду потемнело в глазах. Минджон посмотрела на неё снизу вверх — вся такая маленькая, дрожащая, с пепельными волосами, разметавшимися по подушке, и с таким отчаянным, почти болезненным желанием в глазах, что у Джимин перехватило дыхание. Джимин медленно кивнула, чувствуя, как жар разливается по всему телу, как низ живота тянет сладкой, мучительной тяжестью. Она хотела сказать что-то, но голос не слушался, и вместо слов получился только сдавленный выдох. — Я тоже тебя хочу, — наконец прошептала Джимин, проводя кончиками пальцев по щеке Минджон. — Всю. Каждую частичку. Она взяла руки Минджон и переплела их пальцы, чувствуя, как ладони младшей горят, как сильно бьётся пульс под тонкой кожей запястий. Джимин смотрела на неё, на то, как свет от уличных фонарей золотит край её скулы, как влажные волосы падают на лицо, как грудь тяжело вздымается от прерывистого дыхания. — Ты невероятна, — выдохнула Джимин, и это была чистая правда. Минджон была красивой не той красотой, что бросается в глаза, а той, что забирается под кожу и остаётся там навсегда. Минджон наклонилась и поцеловала её — сначала в губы, долго, сладко, с привкусом утренней горечи и ночных слёз. Потом её губы скользнули ниже — по подбородку, по шее, задержались на ключице, где Джимин всё ещё хранила след от её укуса. Минджон провела языком по этому месту, и Джимин выгнулась, вцепившись в плечи младшей. — Я боюсь, — прошептала Минджон, отрываясь от её кожи. — Я боюсь, что сделаю тебе больно. Не туда. Не так. — Ты не сделаешь, — Джимин погладила её по спине, чувствуя, как напряжены мышцы. — Просто… просто делай то, что чувствуешь. Я подскажу. Я всегда буду подсказывать. Минджон кивнула, закусив губу. Её рука скользнула вниз по животу Джимин, пальцы замерли на внутренней стороне бедра, такие лёгкие, почти невесомые, словно боялись коснуться. Джимин приподняла бёдра навстречу, и этот жест — без слов, без просьб — сломал в Минджон последний барьер. Когда её пальцы наконец коснулись там, где Джимин была самой влажной и горячей, они обе выдохнули одновременно — Джимин от облегчения, Минджон от удивления. Она двигалась медленно, неуверенно, но каждое движение было таким искренним, таким полным желания угодить, что Джимин чувствовала каждую клеточку своего тела. — Сильнее, — прошептала Джимин, прикрывая глаза. — Пожалуйста. Минджон послушалась, и мир вокруг сузился до одной только точки соприкосновения — влажной, скользкой, пульсирующей. Джимин слышала своё дыхание, прерывистое и громкое, и дыхание Минджон — частое, почти паническое. Она чувствовала, как внутри всё сжимается и раскрывается одновременно, как приближается что-то огромное, неудержимое. — Онни, — голос Минджон сорвался на всхлип. — Посмотри на меня. Пожалуйста. Джимин открыла глаза и встретила взгляд младшей — тёмный, расширенный, влажный от слёз. И в этом взгляде было всё — и любовь, и страх, и благодарность, и отчаяние. Джимин потянулась к ней, притянула за шею, целуя в уголок губ, в мокрую щёку, в дрожащее веко. — Я здесь, — прошептала она, чувствуя, как волна накрывает её с головой. — Я с тобой. Я всегда с тобой. — Минджон-и, немного быстрее.. — еле слышно выдавила Ю. — Онни, тут так мокро, это создаёт шум, — прошептала Минджон, и в её голосе смешались смущение и какой-то первобытный, почти детский восторг. Она не остановилась, нет — её пальцы продолжали двигаться внутри Джимин, быстрее, чуть глубже, и каждый вход сопровождался тихим, влажным звуком, который в тишине комнаты казался неприлично громким. Джимин почувствовала, как щёки заливает жар — не от стыда, а от того, что Минджон произнесла это вслух, назвала вещи своими именами, не спряталась за намёками и полувздохами. — И пусть, — выдохнула Джимин, откидывая голову назад, обнажая длинную шею. Свет от уличных фонарей падал на её ключицы, на впадинку у горла, где бился пульс — слишком быстро, слишком громко. — Мне нравится этот звук. Потому что это ты сделала меня такой. Минджон замерла на секунду, и Джимин испугалась, что сказала что-то не то, спугнула эту хрупкую, едва родившуюся смелость. Но Минджон вдруг выпрямилась, и в тусклом свете её лицо было прекрасным — глаза блестели, губы приоткрылись, и на скулах горел лихорадочный румянец. Она смотрела на Джимин сверху вниз, и в этом взгляде было что-то новое, чего старшая никогда не видела раньше. Не покорность. Не страх. А что-то похожее на одержимость. — Хочешь, я сделаю так, чтобы ты кричала? — спросила Минджон, и её голос дрогнул, но она не отвернулась. — Чтобы соседи стучали по батареям? Джимин рассмеялась — тихо, сбивчиво, потому что смех и возбуждение смешались в её груди в один тугой, пульсирующий комок. — Ты меня вообще слышишь? — прошептала она, проводя ладонями по бёдрам Минджон, скользким от пота и влаги. — Я и так кричу. Просто без звука. Внутри. Минджон наклонилась, и её мокрые волосы упали на лицо Джимин, защекотали щёки. Она поцеловала уголок её губ, потом щеку, потом веко — так нежно, так осторожно, будто Джимин была сделана из стекла. Но её пальцы внутри Джимин не прекращали движения — то замедляясь, то ускоряясь, следуя какому-то только ей известному ритму. — Онни, — шепнула Минджон прямо в ухо, и её дыхание было горячим, прерывистым. — А ты когда-нибудь делала это сама? Думала обо мне? Вопрос ударил наотрез, как пощёчина. Джимин почувствовала, как низ живота сжался ещё сильнее, как по позвоночнику пробежала дрожь. Она хотела солгать, сказать, что нет, что она ждала только Минджон, но не смогла. Потому что между ними никогда не было полной правды, только недоговорённости и спасение друг друга от самих себя. — Да, — выдохнула Джимин, закрывая глаза. — Много раз. Думала о твоих руках. О твоём голосе. О том, как ты смотришь на меня, когда я сплю. Минджон издала странный звук — что-то между стоном и всхлипом. Она ускорилась, вошла глубже, и Джимин вцепилась в простыню, выгибаясь навстречу. Где-то на периферии сознания она слышала тот самый влажный шум, о котором говорила Минджон, и он больше не казался ей громким. Он казался единственно правильным звуком в этом мире. — Боже.. а ты, — Джимин с трудом разлепила веки, посмотрела в лицо склонившейся над ней Минджон. — Ты думала обо мне? Когда... когда одна? Минджон закусила губу так сильно, что выступила капелька крови. Она кивнула, не в силах говорить, и Джимин увидела, как её глаза наполнились слезами — не от боли, нет, от того, что их наконец спрашивают о том, о чём они молчали годами. — Всегда, — наконец выдохнула Минджон. — Только о тебе. Но я боялась, что это неправильно. Что ты подумаешь, что я... — Что я подумаю, что ты меня хочешь? — Джимин потянулась, поймала её запястье и сжала — мягко, но так, чтобы Минджон почувствовала. — Глупая. Я хочу, чтобы ты меня хотела. Я ждала этого. Год. Два. Все наши два года. Минджон сломалась. Она упала на Джимин, уткнувшись лицом в её шею, и её пальцы внутри Джимин задвигались хаотично, потеряв всякий ритм — но именно это, эта потерянность, эта отчаянная, неуклюжая попытка быть близкой разбила Джимин окончательно. Волна накрыла её с головой, лишила воздуха, зрения, мыслей. Она кончила с громким, сорванным стоном, в котором не было ни одного слова — только звук, только имя Минджон, повторённое беззвучно губами. После они лежали в темноте, переплетённые, и Джимин чувствовала, как пальцы Минджон всё ещё дрожат на её бедре. — Я никогда не делала это первой, — тихо сказала Минджон, уткнувшись носом в её шею. — Получилось идеально, — ответила Джимин, целуя её в макушку. — Потому что это была ты. — Онни, — прошептала Минджон уже сквозь сон. — Ты завтра тоже будешь здесь? Джимин закрыла глаза, чувствуя, как тяжелеют веки. На стене напротив, в свете редких фар, плясали тени от веток за окном. В квартире пахло ими — сексом, любовью и чем-то ещё, чему нет названия. — Всегда, — солгала Джимин, потому что не могла обещать вечность, но так хотела в неё верить. — Всегда буду. Минджон уже не слышала — она уснула, сжимая в кулаке край рубашки Джимин, как маленький ребёнок, который боится, что мама уйдёт. А Джимин смотрела в потолок до самого утра, перебирая пепельные волосы младшей и думая о том, что счастье — это когда кто-то спит на твоём плече, а ты боишься пошевелиться, чтобы не разбудить. Даже если знаешь, что утро всё равно наступит и принесёт с собой старые страхи, невысказанные обиды и новую порцию дождя. Но сейчас, в этой маленькой, пахнущей корицей и потом комнате, было тихо. И Джимин позволила себе не думать о завтра.

***

      Утро пришло не с солнцем, а с тяжёлым, свинцовым небом, которое давило на окна так, будто хотело раздавить эту маленькую квартиру вместе со всеми их секретами. Джимин проснулась от того, что плечо затекло, а в комнате было холодно — батареи едва грели, и осенний сквозняк гулял под дверью, шевеля край пледа, которым они так и не укрылись как следует. Минджон по-прежнему спала, свернувшись калачиком, и её дыхание было таким лёгким, что Джимин на мгновение испугалась — не перестала ли она дышать вовсе. Она смотрела на Минджон несколько минут, боясь пошевелиться. Во сне лицо младшей разгладилось, исчезла та вечная складка между бровями, которая появлялась всякий раз, когда Минджон о чём-то напряжённо думала. Её губы были приоткрыты, ресницы дрожали, и Джимин вдруг с острой, почти болезненной ясностью поняла, что готова отдать всё — все свои годы, все будущие улыбки, все несбывшиеся мечты — лишь бы это лицо никогда не искажала боль. Она осторожно высвободила руку, и Минджон тут же заворочалась, нахмурилась во сне, и её пальцы начали шарить по простыне в поисках тепла. Джимин быстро сунула ей под руку подушку, и Минджон прижалась к ней щекой, успокаиваясь. Сердце Джимин сжалось от этой маленькой, нелепой замены. Подушка не пахнет Джимин. Подушка не обнимет в ответ. Но Минджон всё равно цеплялась за неё, потому что привыкла цепляться за всё, что хоть немного похоже на любовь. На кухне было ещё холоднее. Джимин накинула халат — махровый, синий, который Минджон подарила ей на прошлый день рождения, — и включила чайник. Пока вода закипала, она стояла босиком на ледяном кафеле и смотрела на дверь в комнату, прислушиваясь. Тишина. Минджон никогда не кричала во сне, не металась, не говорила. Она просто исчезала — становилась настолько неподвижной, что Джимин иногда казалось, будто она спит рядом с куклой, а не с живым человеком. Она заварила зелёный чай с жасмином — единственный, который Минджон пила по утрам без капризов, — и понесла чашку в комнату. Минджон уже проснулась. Она сидела на диване, подтянув колени к груди, и смотрела в одну точку на стене. Её лицо было белым, как простыня, и когда Джимин вошла, Минджон вздрогнула так сильно, что чуть не упала с дивана. — Прости, — быстро сказала Джимин, ставя чашку на столик. — Я не хотела тебя пугать. Вот, выпей. Минджон взяла чашку обеими ладонями, словно грела о неё замёрзшие руки. Она не пила, просто смотрела на тёмно-зелёную жидкость, и в её глазах медленно собирались слёзы. Джимин опустилась рядом, обняла её за плечи, и Минджон уткнулась лицом ей в шею. Чайник на кухне давно остыл, часы на стене тикали так громко, что это казалось издевательством. — Онни, — голос Минджон был чужим, сухим. — Ты когда-нибудь думала о том, как мы будем выглядеть через десять лет? Джимин замерла. Этот вопрос пах опасностью — той особой опасностью, которая исходит от людей, потерявших веру в завтра. — Нет, — честно ответила она. — Я стараюсь не думать так далеко. — А я думаю, — сказала Минджон, и её голос дрогнул. — Я думаю, что через десять лет ты будешь с кем-то нормальным. С кем-то, кто умеет разговаривать. Кто не прячется под одеялом три дня, потому что соседка по парте сказала, что у неё странная улыбка. Кто не... кто не заставляет тебя по ночам гадать, жив он ещё или нет. Джимин почувствовала, как её собственные глаза наполняются слезами. Она хотела возразить, хотела сказать что-то сильное и красивое, как в фильмах, но слова застревали в горле, потому что Минджон была права. Правда в каждом слоге. Правда в том, что Джимин иногда ловила себя на мысли — а что, если бы она встретила кого-то более лёгкого? Кого-то, с кем не нужно было бы сидеть над пропастью, держа за руку, боясь дышать? Но она не хотела лёгкого. Она хотела Минджон. — Послушай меня, — Джимин взяла чашку из её рук, поставила на пол и взяла лицо Минджон в ладони. — Я не знаю, что будет через десять лет. Я даже не знаю, что будет через десять месяцев. Но я знаю одно: прямо сейчас, в эту минуту, я хочу быть только здесь. С тобой. Даже если ты молчишь три дня. Даже если ты плачешь из-за дурацких слов глупой девчонки. Даже если... даже если ты никогда не поверишь, что ты достаточно хороша. Минджон закрыла глаза, и две крупные слезы скатились по её щекам, упали на пальцы Джимин, обожгли их холодом. — Я не умею быть счастливой, — прошептала Минджон. — Я забыла, как это делается. — Тогда я буду счастлива за двоих, — ответила Джимин. — А ты просто... просто будь рядом. Хорошо? Минджон не ответила. Она потянулась к Джимин и поцеловала её — не страстно, как прошлой ночью, а почти благодарно, как целуют руку того, кто спас тебя от падения. Губы у неё были сухими и горькими на вкус, и Джимин чувствовала эту горечь на себе ещё долго после того, как поцелуй закончился. Они сидели так, обнявшись, пока чай на полу не остыл окончательно. За окном начал моросить мелкий, противный дождь, и капли барабанили по стеклу, как чьи-то нетерпеливые пальцы. Джимин гладила Минджон по спине, чувствуя каждую позвонок под тонкой кожей пижамы. Минджон была слишком худой — ела через силу, забывала поесть, когда погружалась в свои тёмные мысли. Джимин мысленно перебрала содержимое холодильника: рис, яйца, немного овощей. Она приготовит завтрак. Накормит её, даже если придётся кормить с ложки. — Хочешь в душ? — спросила Джимин. — Я нагрею воду. Минджон покачала головой, но потом, подумав, кивнула. Встала на негнущихся ногах, и Джимин заметила, как она покачнулась — от слабости или от долгого лежания, непонятно. Джимин поддержала её за локоть, повела в ванную, включила свет. Лампочка моргнула пару раз и загорелась ровным желтоватым светом, который сделал их обеих уставшими и бледными. — Я сама, — тихо сказала Минджон, когда Джимин потянулась к крану. Джимин убрала руку, сделала шаг назад. Наблюдала, как Минджон стягивает через голову футболку, как её тело открывается — узкие бёдра, синяк на ребре, о котором Минджон сказала, что ударилась о косяк, но Джимин знала, что она бьётся не о косяки. Она бьётся о саму себя. — Я подожду за дверью, — сказала Джимин, но не ушла. Минджон забралась в душевую кабинку, и сквозь матовое стекло Джимин видела только размытый силуэт: как она стоит под водой, опустив голову, как её плечи вздрагивают. Может быть, от холода. Может быть, от слёз. Джимин прижалась спиной к стене, сползла вниз и села на кафельный пол, положив голову на колени. Вода шумела, заглушая всё. И в этом шуме было что-то очищающее, обещающее, что сегодня будет лучше, чем вчера. Даже если это была ложь. Через пятнадцать минут вода выключилась. Ещё через пять Минджон вышла, закутанная в махровое полотенце, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Она посмотрела на Джимин, сидящую на полу, и что-то дрогнуло в её взгляде — нежность? благодарность? усталость? Джимин не смогла определить. — Иди сюда, — Джимин протянула руку. Минджон опустилась рядом, и полотенце распахнулось, обнажая её плечи. Джимин провела пальцами по её мокрой спине, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. От Минджон пахло дешёвым шампунем с яблоком и чем-то своим, родным, от чего у Джимин всегда сладко ныло под ложечкой. — Я люблю тебя, — сказала Джимин просто, без пафоса. — Даже когда ты не веришь. Даже когда ты не чувствуешь. Это не меняется. Минджон долго молчала. Потом её рука накрыла ладонь Джимин, и их пальцы переплелись. — Я попробую, — наконец сказала она. — Не обещаю, но попробую. Ради тебя. Это было так мало — и так много. Джимин закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатывается одна-единственная слеза. И они сидели на холодном кафеле, мокрые, уставшие, такие разные и такие нелепые вместе, пока дождь за окном снова не начал набирать силу. И никто из них не знал, что ждёт их дальше — расставание или ещё один шанс, — но в эту секунду у них было это. Влажный пол, чужая рука в своей и тишина, в которой можно было спрятаться от всего мира. А потом Джимин встала, помогла подняться Минджон, и они пошли на кухню — делать омлет и делать вид, что утро бывает добрым. Дождь стучал по подоконнику, чайник закипал снова, и в этом простом, будничном шуме было больше любви, чем во всех громких словах, которые когда-либо были сказаны.