Time and Place / Время и место

Изуку возвращается домой избитый и голодный. О, и с волосами, выкрашенными в белый цвет молоком. И в испачканной едой форме. Слава богу, дома никого нет. Сняв промокшие от многочисленных луж ботинки, он надевает теплые тапочки и идет в ванную. Аккуратно прикрыв за собой дверь, он расстегивает гакуран и осторожно стягивает его с себя. Свободная полоска ткани из рваного рукава цепляется за один из его порезов, полученных несколько дней назад, но, когда он это замечает, уже слишком поздно. Алая жидкость не дает ему ни секунды на то, чтобы добежать до раковины, — она обвивается вокруг его руки и поглощает каждую веснушку на пути. Изуку шипит, пока вода просачивается в его тело, смывая кровь, которая все никак не останавливается.Он снимает с себя остатки одежды и закрывает кран, едва не поскользнувшись, так быстро он запрыгнул в душ. Вода горячая. Не настолько, чтобы это обеспокоило врача или кого-то еще, но точно не настолько, чтобы доставлять удовольствие, по крайней мере, такому человеку, как Изуку. Человеку, который легко раним и чувствителен к каждой капельке, попадающей на его раны. Он откидывается на стену душевой кабины, позволяя голове удариться о узорчатую плитку, и придерживает лейку рукой. Ему кажется, что его поджаривают заживо, что если он сейчас посмотрит вниз, то увидит, как шипят его раны, а запах будет манить его. Поэтому он продолжает смотреть в потолок, пока не видит, как пар превращает стекло в непрозрачный белый туман, а затем поднимается к его волосам и остальному телу. - К большому неудовольствию Изуку, ему приходится несколько раз поправлять полотенце на голове, пока он роется в верхних шкафчиках, достает несколько тарелок и ставит их рядом с кастрюлей на плите, но потом задумывается о том, чтобы приготовить что-то — не говоря уже о том, что это должно быть что-то для него и его мамы, — и убирает все обратно, решив ограничиться лапшой быстрого приготовления, о которой он думал ранее. Придется что-нибудь придумать, когда мама вернется домой. - Сегодня по дороге в школу он увидел по-настоящему крутую причуду. Она была у этого нового, подающего надежды героя — похоже, их стало много после успешного дебюта Леди Горы — и, насколько понял Изуку, он мог манипулировать волокнами ткани, хотя и не на таком уровне, как Бест Джин, и с помощью этой способности обезвредил грабителя. У него много вопросов, но он в каком-то подвешенном состоянии. Видите ли, расположение его записных книжек довольно неприятное. Они лежат в прикроватной тумбочке. Прямо поверх его канцелярского ножа. Его грязного, окровавленного, прекрасного канцелярского ножа. И Изуку думает, что если он еще раз взглянет на это доброе, понимающее, прекрасное лезвие, то, возможно, истечет кровью во второй раз за сегодня. На этот раз специально. И он не совсем понимает, как к этому относиться. Но ему действительно, очень хочется записать хотя бы несколько мыслей об этом герое. И, возможно, сам того не осознавая, он хочет снова почувствовать, как эта острота пронзает его кожу, словно теплый нож, разрезающий масло. Он не совсем уверен, какое из его желаний заставляет его потянуться к ящику, но, судя по тому, как пульсируют его шрамы, как дергается свободная рука и как он сегодня не мог сосредоточиться на уроке, у него есть кое-какие догадки. Деревянный ящик выдвигается. Его кровать прогибается под тяжестью тетрадей. Капли бурой крови стекают на дно ящика. Его кожа обхватывает лезвие, прижимающееся к участку руки, на котором еще нет шрамов. И... Ему нужно перевести дух. Слюна брызжет на пол переулка, когда он с тяжелым стуком ударяется спиной о стену . Пять длинных пальцев грубо хватают его за щеки, едва не протыкая кожу ногтями. Они заставляют его поднять голову и посмотреть на ухмыляющегося парня с каштановыми волосами и глазами, в которых читается такая скука, что они кажутся не принадлежащими телу, которое делает то, что делает. От этого Изуку хочется плакать. Юби Энчо, "подруга" Каччана, которая приставала к Изуку вместе с блондином на протяжении всего детства и до сих пор. Ей никогда по-настоящему не нравился Изуку, возможно, вы могли бы сказать, что она был равнодушна или просто хотела игнорировать его. Но затем появилась причуда Изуку — или, скорее, ее отсутствие, и только что выяснилось, что Юби определенно все это время ждала возможности наброситься. Обычно Изуку не слишком беспокоился бы о том, что его побьют, но на этот раз он действительно ничего не делал. Он даже не стоял у них на пути. Он понятия не имел, что Юби вообще будет где-то вечером, он просто... «Что ты здесь делаешь, Деку? Не ожидала увидеть тебя здесь в такое время. Наконец-то собираешься покончить с собой?» Юби усмехается, обхватывает шею Деку пальцами и приподнимает его над землей, но ее цель достигнута: мальчик уже чувствует, как кислород медленно покидает его легкие, пусть и совсем чуть-чуть. Двое лакеев позади него хихикают и что-то шепчут — без сомнения, оскорбления или непристойности, — а давление на его горло только усиливается. «Если ты слишком напуган, я всегда могу сделать это за тебя, знаешь ли. Тебе нужно только попросить». “Н-не-” “Просто. спроси.” Ее хватка становится крепче, улыбка сходит с лица, а перед глазами Изуку начинают мелькать черные точки. «Она просто пытается помочь, чувак». Один из ее друзей вздыхает, делая вид, что хочет поскорее покончить с этим, хотя они могли бы просто уйти. «Ну и что? Что ты выбираешь? Сладкое облегчение от отсрочки смерти на несколько недель максимум из-за твоей трусости или прямо сейчас?» Темный силуэт перепрыгивает с одного здания на другое через дорогу, внезапно появляется на краю крыши переулка и бесшумно спрыгивает позади группы. Кажется, только Изуку его заметил. Он хочет сказать мужчине, что все в порядке, что это просто дружеская перепалка, но по тому, как разворачивается вся эта сцена, любой поймет, что он лжет. Что ж, было бы глупо не попытаться выбраться из этой ситуации. Лицо Юби и так уже расплывается перед глазами, и он уверен, что в его легких больше нет воздуха. Рука, сжимавшая его шею, разжимается, и он снова может дышать, но на несколько секунд ему становится больно, пока организм привыкает к дыханию. Он падает на землю и прислоняется к стене, к счастью, не ударившись головой. Изуку закрывает глаза и почти засыпает под звуки удивленных ругательств и торопливых шагов, пока в переулке снова не становится тихо. Он понимает, что, наверное, не стоит на самом деле засыпать, на случай, если этот человек вернется и захочет задать вопросы, например: «Почему ты не сопротивлялся?» или: «Ты же понимаешь, что мог бы этого избежать, если бы просто остался дома и продолжал заниматься тем, что делал?» или: «Почему ты не прыгнул все эти дни назад?» Но он очень устал, и его глаза уже закрыты. Поэтому Изуку напевает мелодию, которую мама пела ему в детстве, когда он только узнал о своем диагнозе и не мог перестать плакать, когда ему снились кошмары о том, что он никогда не сможет стать героем, когда он ненавидел себя, а она просто знала как-то об этом. Он поет тихо, и его голос срывается несколько раз, но в целом звучит неплохо. К тому же это единственный звук, на который у него сейчас хватает сил. Но его колыбельная обрывается, когда по бетону начинают стучать — сначала тихо, но все громче и громче. Он не видит человека, но знает, что тот сейчас осматривает его лицо и шею, проверяя, в сознании ли он. “Черт… Эй, парень, ты… э-э… в порядке?..” Изуку моргает, открывает глаза и вздрагивает от выражения лица Сотриголовы. Обеспокоенного..? “О, слава Богу, ты в порядке..” Грубоватый мужчина тяжело вздыхает, и его плечи заметно расслабляются, пусть и ненамного. “Я отвезу тебя в больницу, ладно, малыш? Что ты вообще здесь делаешь так поздно ..? Аргх- неважно, мне поднять тебя или ты можешь стоять?" Он прищуривается, снова вглядываясь в лицо Изуку, но тот не может сосредоточиться на этом, потому что Сотриголова только что упомянул о поездке в больницу. Он не может этого сделать. Его мама будет в ужасе. А что, если врачи прикажут ему снять рубашку или что-то в этом роде? Тогда они будут в ужасе. А Изуку правда не может этого сейчас выдержать. Он яростно мотает головой в знак протеста, но от этого у него на минуту темнеет в глазах, а мозг готов вырваться из черепной коробки. Сотриголова кладет руку на голову Изуку, чтобы остановить его, и снова вздыхает. «Малыш, я не шучу насчет больницы. Судя по тому, как ты сейчас выглядишь, эти поршивцы тебя хорошенько потрепали, тебе нужна медицинская помощь.» “Н-не б-больн-” — хрипит Изуку, горло не дает ему говорить. Он начинает кашлять, и от этого становится еще больнее. “Черт! Ладно, ладно, тогда никакой больницы, хватит болтать! Я беру свои слова обратно!” - Восклицает он, отчаянно размахивая руками в воздухе, прежде чем изобразить ими большой крест. Этот парень думает, что я глухой или что-то в этом роде? “Боже, ты говоришь дерьмово”, - бормочет он себе под нос, затем поднимается на ноги. “Я пока оставлю тебя, но лучше бы мне не видеть тебя здесь минут через 10 или около того. Позвони своим родителям. Позвони другу, я не знаю, просто помоги тебе с этим горлом. И будь осторожен, малыш.” Он достает свой шарф и снова нацеливает его на крышу, вероятно, уходя, чтобы продолжить патрулирование. Но он оглядывается, и на его лице читается неуверенность в принятом решении и беспокойство... снова. Что это такое? «Не бойся искать меня, если это повторится, слышишь?» Идзуку просто кивает. Больше ему ничего не остается. И вот уже подпольный герой уносится прочь, оставляя после себя подростка с синяками на шее и осознанием всего, что только что произошло. Подростка, которому приходится закрывать лицо капюшоном, чтобы никто не услышал его плач. Больше никаких хулиганов, никаких нападающих, даже никаких супергероев. Он просто хотел прогуляться. Черт возьми, он все еще может это сделать, но долго не протянет, если будет просто сидеть здесь, поэтому он очень осторожно и с большой неохотой встает на дрожащие колени и, спотыкаясь, бредет домой — долгий путь обратно.