На дне

…Ей тогда было всего семь. Море — тёплое, ласковое, бирюзовое вдруг превратилось в чудовище. Огромная волна, подкравшаяся со спины, сбила с ног и накрыла с головой. Дениз помнила солёную горечь, залившую рот и нос, помнила, как лёгкие разрывались от нехватки воздуха, а песок больно царапал лицо. Она барахталась, пытаясь оттолкнуться от дна, но вода была сильнее, она тянула вниз, глубже, в паническую черноту. Страх был настолько огромным, что не помещался в маленьком теле. Её спас какой-то мужчина, размытый силуэт в ряби солёных брызг, но с тех пор даже ванна вызывала у неё глухую дрожь. А бассейн… бассейн был добровольной пыткой. — Дениз, ты слышала, что я только что сказал? Девушка медленно, словно сквозь толщу воды, подняла голову на учителя и слабо кивнула. Она прекрасно слышала. Каждое слово, произнесённое с ледяным спокойствием, врезалось в виски. Учитель только что вынес ей смертный приговор, с той лишь разницей, что гильотину заменяла хлорированная вода. На следующей неделе уроки физкультуры будут проходить в бассейне. — И ещё, — голос прозвучал как приговор, — если кто-то пропустит, то отрабатывать пропуск будет там же, в бассейне. Дениз слабо сжала кулаки. Только этого ей не хватало. Только этого. — Свободны! Шум, гам, поток голосов одноклассников разбивался о неё. Дениз зашла в женскую раздевалку, механически переставляя ноги, но вся в своих мыслях. Она лихорадочно прокручивала варианты, как избежать занятий, когда вдруг, только она сняла футболку, кто-то резко толкнул её в спину. От неожиданности девушка чуть не клюнула носом в холодный железный шкафчик, мир качнулся, и время будто споткнулось. Уровень агрессии внутри неё взлетел, как температура у больного в бреду. Дениз резко обернулась и увидела Сылу. За её плечом стояла напуганная Лейла, кусающая губы, а рядом Эзги, которая отчаянно пыталась остановить подругу, хватая её за локоть. — Что ты творишь, девочка? — голос Дениз прозвучал тихо, но в нём звенел предупреждающий колокольчик. Она в спешке натянула другую футболку, поверх накинула школьную рубашку, не глядя попадая в рукава. — Хочешь продолжения старого разговора? — Хочу твоих извинений перед Теоманом, — Сыла шагнула ближе, почти вплотную, так что Дениз чувствовала её горячее прерывистое дыхание на своей щеке. — Ты была груба и несправедлива. Дениз усмехнулась уголком губ, криво и холодно. — Я перед этим придурком извиняться не буду. Это я ещё по нему слабо прошлась. Она отвернулась, всем своим видом показывая: разговор окончен. Точка. Но одноклассница, кажется, и не думала униматься. Сзади послышался приглушённый голос Эзги: «Сыла, хватит», — но подруги лишь безуспешно пытались успокоить разъярённую девицу. — А тебе не кажется, что ты только подтверждаешь мои слова? — Дениз бросила фразу через плечо, не оборачиваясь, и та упала, как камень в стоячую воду. — Почему ты за него заступаешься, а не его сестра? Её будто больше волнует парень, которого знает меньше недели. Она схватила рюкзак, рывком накинула его на плечо, лямка больно впилась в ключицу, но она даже не заметила. — Перестань унижаться, девочка. А потом просто вышла, намеренно пихая Сылу плечом, коротко и жестко. Дениз почувствовала маленькую, колючую победу, разливающуюся где-то под рёбрами. Но Сыла не смотрела ей вслед с пустыми глазами. Наоборот, в её взгляде разгоралось нечто липкое и опасное, похожее на затаённый огонь под пеплом. Она злилась. И в голове её, точно паук в тёмном углу, уже плел свою сеть новый план, как поступить с этой дикой, которая посмела не подчиниться. Столовая наполнялась голосами, они перетекали из одного конца в другой, смешивались с лязгом алюминиевых вилок и звоном тарелок, создавая тот самый привычный шум, который обычно не замечаешь, пока вдруг что-то не заставит замереть. Дениз сидела погружённая в свои мысли, механически распределяя овощи в салате по сторонам: помидоры направо, огурцы налево, зелень в центр. Арас тоже о чём-то думал, рассеянно повторяя за подругой, такая же несчастная овощная география раскинулась и на его тарелке. Только Барыш с неподдельным, почти детским наслаждением поедал свой обед, не мучаясь ни рефлексией, ни тревогой. Никто из тройки не замечал, как с соседнего столика на них поглядывает компания подростков. — Ну и компашка, — фыркнула Сыла, ближе придвигаясь к Теоману, захватывая его ладонь в свою, переплетая пальцы с надеждой на ответное тепло. Но ему было всё равно. Его взгляд был устремлён на Дениз. Он следил за каждым её движением, как она поправляла выбившуюся прядь волос, как устало вздыхала, как подносила ложку ко рту и тут же откладывала, так и не решившись откусить. В эти самые моменты его сердце само по себе замирало, а потом начинало метаться внутри рёберной клетки, как пойманная птица о прутья. От досады он прикрыл глаза и сразу же, словно кто-то щёлкнул выключателем, вспомнил её слова. «Ты ведь хотел бы быть таким храбрым? Чтобы тебя уважали за то, кто ты есть, а не за деньги отца. Но этого никогда не будет. У тебя никогда не будет ничего, что есть у Араса». Ей нравился этот придурок? Этот Арас с его вечной угрюмостью? Теоман перевёл взгляд на сестру, та смотрела на новенького и сжимала вилку так, что побелели костяшки, каждый раз, когда тот кидал мимолётный взгляд в сторону Дениз. Что в нём такого? Что в ней такой? Почему все сходят с ума? — Что-то произошло? — Барыш кинул в рот помидор, хрустнул сочно и перевёл любопытные глаза на друзей. Дениз подняла взгляд на него, собираясь ответить, но случайно столкнулась с глазами Теомана и в ту же секунду её брови сошлись к переносице, лицо окаменело. Какого чёрта он смотрит? — Физкультура на следующей неделе в бассейне, — выдохнула Дениз, словно призналась в страшном грехе. Арас посмотрел на подругу, приподнимая бровь мол, и что такого? Дениз тяжело вздохнула, зачем-то принявшись накручивать край футболки на палец. Она мало с кем делилась. Почти ни с кем. Но этим двоим почему-то хотелось доверять. Может, потому что они не смотрели с насмешкой. Может, потому что всегда выслушивали. — Когда мне было семь, мы с семьёй были на пляже, — начала она тихо, почти шёпотом, глядя в стол. — Я хотела в море, но не умела плавать. Родители были заняты младшим братом, он тогда только начал ходить, вечно лез куда не надо. Ну я и пошла одна. Ничем хорошим это не закончилось. Меня спас какой-то мужчина, не помню лица... а мать потом меня отлупила. Прямо на песке. За то, что устроила переполох. На минуту за столом наступила тишина. Даже шум столовой будто отдалился, превратившись в глухое гудение за толщей стекла. Друзья переваривали информацию, каждый по-своему. Первым очнулся Арас, он молча положил руку на плечо подруги и слегка сжал, не говоря ни слова, но всё сказав этим жестом. Барыш насупился, брови сдвинулись домиком ему это явно не понравилось. — Это что у нас здесь? — раздался вдруг голос, режущий тишину, как нож по стеклу. Голос холодный, с нотками наигранного веселья, под которым угадывалась кипящая обида. — Золотое трио? Теоман подошёл к их столу и встал прямо около Барыша, даже не спросив разрешение. Блондин сам не знал, зачем подошёл, ноги принесли сами, раньше, чем голова успела придумать оправдание. Просто хотелось, чтобы мужская рука исчезла с чужого плеча. Чтобы она перестала сжимать её. Чтобы прекратилось это дурацкое жжение в груди, которое он никак не мог затушить, сколько ни пытался. Он скрестил руки на груди, поза закрытая, оборонительная, но под ней угадывалась напряжённая пружина. Его челюсть была сжата так сильно, что под скулами ходили желваки. — Можем мы поесть хоть в спокойствии? — устало произнёс Арас, кидая вилку на тарелку с таким звоном, что парочка вздрогнула за соседним столом. Металл зазвенел жалобно, и этот звук повис в воздухе, как последнее предупреждение. Теоман усмехнулся, криво, натянуто, как человек, который привык бить первым, но сейчас не знает, куда ударить. Его усмешка не коснулась глаз, они остались холодными и колючими. — А тебя никто не трогает, брат, — бросил он, но прозвучало это как «заткнись». Он даже не взглянул на Араса, его глаза скользнули дальше, впиваясь в Дениз. — Ты, я смотрю, быстро новые игрушки нашла? Меня зацепить не вышло, теперь на Араса переключилась? Его голос стал тише, почти ласковым и от этого ещё более опасным. Он наклонил голову чуть набок, разглядывая её, как диковинную зверюшку, которая неожиданно оказалась не такой безобидной, как казалась. Дениз медленно подняла голову. Очень медленно так поднимается пантера, которую разбудили посреди дня. В её глазах не было страха, только ледяная усталость и где-то на дне маленькая искра, тлеющий уголёк злости, готовый разгореться в любой момент. Она выдержала его взгляд секунду, две, три и не отвела первой. — Тебе какое дело, Теоман? — её голос звучал ровно, но в нём звенела сталь. — Я не отчитываюсь перед тобой. Иди к своей Сыле. Она, кажется, уже заждалась. Она кивнула в сторону их столика, но не обернулась, не хотела давать ему удовольствия видеть, что она вообще заметила их компанию. Он дёрнул щекой едва заметно, но желваки заходили ходуном. Его пальцы, до этого расслабленно висевшие вдоль тела, сжались в кулаки, а потом с усилием разжались, он заставил себя успокоиться. — А ты не указывай мне, к кому идти, — голос его упал почти до шёпота, и в этом шёпоте было что-то пугающее. Он подался вперёд, опираясь одной рукой о стол, второй о спинку стула, нависая над ней, как грозовая туча. — Просто ответь: зачем ты лезешь в мою жизнь? Зачем сказала всё это? Что я тебе такого сделал? — Ты? — Дениз усмехнулась горько, с нажимом, и в этой усмешке было столько презрения, что Теоман на секунду опешил. Она наклонила голову, копируя его жест насмешливо, дерзко, с вызовом. — Ничего. Ты просто… есть. И думаешь, что тебе всё можно. Что ты центр вселенной. Она говорила спокойно, даже лениво, но каждое слово падало как капля раскалённого воска на открытую кожу. — А по-твоему, ты центр? — он наклонился ещё ближе, теперь их разделяло не больше полуметра. Дениз чувствовала его дыхание: горячее, сбитое, пахнущее мятой. — Потому что ведёшь себя так, будто всем должна, особенно мне. Это тебя кто-то просил меня учить жизни? — Никто не просил, — отрезала Дениз, не отводя взгляда. Её пальцы под столом сжались в кулак, она прятала дрожь, которая начала пробираться по позвоночнику. Но голос оставался ровным. — Но когда кто-то ведёт себя как высокомерный придурок, я не молчу. Это моё право. — Право? — Теоман издал короткий смешок безрадостный, режущий слух, похожий на лай. — Ты даже не знаешь меня. Ты увидела картинку и сделала выводы. Как все. — А ты знаешь меня? — парировала Дениз, поднимаясь со стула. Стул скрипнул ножками по полу, и этот звук прозвучал как стартовый выстрел. Теперь они стояли друг напротив друга она ниже, но с такой прямой спиной, что казалась выше. — Ты подошёл сейчас только потому, что не выносишь, когда кто-то не кланяется тебе. Я тебе не кланялась. И не буду, так и передай своей подружке. Между ними повисла тишина звонкая, как натянутая струна, готовая лопнуть в любую секунду. Арас сидел не двигаясь, с каменным лицом, но его рука медленно переместилась на край стола, готовый в любой момент встать между ними, но пока ещё не видящий необходимости. Барыш перестал жевать и смотрел с открытым ртом, перекатывая во рту непрожёванный помидор. На соседнем столике Лейла схватила Эзги за руку, побелевшими пальцами впиваясь в её предплечье, а Сыла смотрела с таким выражением, будто её ударили по лицу, наблюдать, как её парень буквально пожирает глазами другую девушку, стоя к ней вплотную, было хуже любой пощёчины. — Ты даже не представляешь, — сказал Теоман тихо, почти шёпотом, и в этом шёпоте вдруг проступило что-то живое, не злость даже, а какая-то странная, неуместная боль, насколько ты ошибаешься на мой счёт. — Может быть, — Дениз пожала плечом, хотя сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках. Она заставила себя не отводить взгляд. — Но пока ты не дал мне ни одного повода думать иначе. Теоман сжал челюсть с такой силой, что скрипнули зубы. Сделал шаг назад. Потом ещё один. Его взгляд метался по её лицу, будто искал что-то, намёк на сомнение, трещину в броне, хотя бы искру неуверенности. Не нашёл. — Знаешь что, — бросил он глухо, отводя глаза в сторону туда, где стояла его остывшая еда, где сидела Сыла с побелевшим лицом, где была его обычная жизнь, которая вдруг стала чужой. — Подавись своим мнением. И своим… Арасом. Он развернулся резко, как натянутая тетива, и направился к выходу из столовой, буквально сметая плечом стул, который попался на пути. Стул с грохотом упал на пол, и кто-то из младшеклассников испуганно ойкнул. Теоман даже не обернулся. Его походка была жёсткой, сбитой он шёл, не оглядываясь, будто за спиной у него горело, и в каждом шаге читалась ярость, которую он пытался удержать внутри и которая вырывалась наружу сжатыми кулаками и напряжёнными плечами. — Теоман! — Сыла вскочила мгновенно, даже не взглянув на подруг. Стул под ней отлетел назад и ударился о соседний стол. Лейла что-то крикнула ей вслед, но Сыла уже ничего не слышала, в ушах шумела кровь. Она побежала за ним, перепрыгивая через сумки и рюкзаки, расталкивая локтями замешкавшихся студентов, не замечая возмущённых взглядов. Её сердце колотилось где-то в горле, и в каждом ударе пульсировало одно и то же: «Он из-за неё. Он из-за неё ушёл». — Теоман, стой! — крикнула она уже в коридоре, хватая его за рукав. Пальцы скользнули по ткани, но она вцепилась мёртвой хваткой. Он остановился, но не сразу, по инерции сделал ещё два шага, и она едва не упала, не отпуская ткань, растянувшуюся на спине. Теоман замер, тяжело дыша, и не оборачивался несколько долгих секунд стоял к ней спиной, и эта спина была напряжена до предела. — Что ты делаешь? — выдохнула Сыла, обходя его и заглядывая в лицо. Её дыхание сбилось от быстрого бега, глаза блестели от обиды, от злости, от чего-то ещё, чему она не хотела давать имени. — Ты при всех подошёл к ней. При всех. А я сидела и смотрела, как ты… как ты на неё смотрел. Она сглотнула комок в горле. — Я ни на кого не смотрел, — отрезал он, выдёргивая рукав. Движение было резким, почти грубым, и Сыла вздрогнула, как от пощёчины. — Врёшь! — Её голос дрогнул, превратившись в тонкий, звенящий звук. Она шагнула к нему снова, вставая вплотную. — Мы встречаемся, Теоман. Или для тебя это ничего не значит? Он молчал. Смотрел куда-то в стену, мимо неё, в какую-то точку, которой не существовало, и в этом молчании было хуже всяких слов. Сыла чувствовала, как внутри у неё всё обрывается. — Ты ревнуешь? — спросила она тише, почти шёпотом, и в этом шёпоте слышалось что-то молящее. — Её? Дениз? — Не говори глупостей, — бросил он глухо и шагнул в сторону, чтобы обойти её, но Сыла встала у него на пути, расставив руки, загораживая проход. — Тогда докажи. Прямо сейчас. — Её голос окреп, но в нём всё равно проскальзывали нотки отчаяния. Она смотрела на него снизу-вверх, вцепившись в его взгляд, требуя, умоляя, приказывая. — Поцелуй меня. Теоман на секунду замер холодный, чужой, неузнаваемый. Глаза его потухли, стали какими-то стеклянными. Он смотрел на неё, но видел, кажется, кого-то другого или вообще ничего. А потом просто обошёл её, даже не прикоснувшись. Прошёл мимо, оставив стоять посреди коридора с протянутой рукой и сжатыми до боли губами, с глазами, в которых медленно гасла надежда и разгоралось что-то другое. Сыла смотрела ему вслед, не двигаясь с места, и чувствовала, как внутри неё медленно, но верно разгорается новый огонь, не ревность даже, а что-то более тёмное и липкое, похожее на ядовитый плющ, обвивающий сердце. Она перевела взгляд обратно в сторону столовой, туда, где остались сидеть Дениз, Арас и Барыш. Представила её лицо спокойное, насмешливое, неуязвимое. — Это ты во всём виновата, — прошептала Сыла одними губами, и слова эти вышли холодными, как зимний ветер. — Дикая. Посмотрим, как ты запляшешь, когда я закончу с тобой.

***

Дениз захлопнула шкафчик, металлический звук эхом ударил по плитке раздевалки, разлетелся на мелкие осколки и затих где-то под скамейками. Она начала натягивать на голову шапочку, чувствуя, как бешено бьётся сердце, где-то у самого горла, мешая дышать, мешая думать. Резина неприятно сжимала виски, пряди волос выбивались из-под краёв, но она не обращала внимания. Физкультура была последним уроком, и в голову пришла предательская мысль: просто уйти. Собрать вещи, выскользнуть через запасной выход, пока никто не видит, и забыть этот кошмар, как страшный сон. Но идея приходить потом, отрабатывать, выслушивать нотации, снова стоять перед этим бассейном не радовала совсем. Даже наоборот: от одной мысли о «потом» к горлу подкатывала тошнота. Быстрее отмучишься и всё пройдёт, — убеждала она себя, хотя пальцы всё равно подрагивали, завязывая лямки купальника. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Ты справишься. Эзги стояла рядом в двух шагах, прислонившись к шкафчику, и внимательно наблюдала за Дениз. На её лице появилась слабая улыбка, не насмешливая, не натянутая, а какая-то… тёплая, что ли. Дениз оглядела её с ног до головы, задержавшись на открытом, почти детском выражении глаз, и с сомнением отвернулась. Она привыкла ожидать подвоха от тех, кто был в компании Сылы. Но Эзги… Эзги казалась другой. — Я просто спрашиваю, — добавила девушка тихо, словно прочитав её мысли. — Не с плохими целями. Дениз покусывала губу, разглядывая носки в сланцах. Плитка под ногами была холодной, даже через резину. — Да, — выдохнула она наконец, признаваясь себе, что врать бесполезно. — Просто слегка волнуюсь. — Тоже боишься плавать? — Эзги опустила взгляд, принявшись поправлять резинку на своих шортах. Голос её стал тише, почти исповедальным. — Я только недавно поборола свой страх. До девятого класса вообще в воду боялась заходить выше колена. Смешно, да? Дениз удивлённо посмотрела на одноклассницу. Она так спокойно говорит ей о своих страхах, будто они не в школьной раздевалке, где через стенку ходят те, кто только и ждёт, чтобы укусить побольнее. Не боится, что Дениз может этим воспользоваться? Или настолько уверена в себе? Эзги поймала её взгляд и лишь пожала плечами, мягко, почти по-матерински. — Все мы чего-то боимся. Вопрос не в страхе, а в том, идём мы ему навстречу или убегаем, — сказала она и, не дожидаясь ответа, вздохнула. Глубоко, как перед прыжком в воду. — Ладно, удачи. Она вышла из раздевалки, придерживая дверь, чтобы та не хлопнула, и оставила Дениз одну. Тишина обрушилась мгновенно: густая, влажная, смешанная с запахом хлорки и старой плитки. Где-то капала вода: кап-кап-кап, как секундомер, отсчитывающий последние минуты перед казнью. Дениз посмотрела на себя в мутное зеркало, висящее над раковиной. Шапочка сидела криво, глаза блестели слишком ярко, на скулах горел лихорадочный румянец. Она выглядела так, будто собиралась не на физкультуру, а на собственные похороны. — Соберись, — прошептала она собственному отражению. — Просто вода. Просто бассейн. Ты не маленькая. Отражение не поверило. Она и сама себе не верила. Глубокий вдох. Выдох. Ещё один. Дениз поправила шапочку, одёрнула край купальника, накинула поверх школьную футболку, на всякий случай, чтобы не идти по коридору полностью открытой и толкнула дверь. Коридор встретил её прохладой и эхом чужих шагов. Впереди, за стеклянными дверьми спорткомплекса, уже слышались голоса одноклассников: весёлые, беззаботные, чужие. Она шла медленно, как на эшафот, считая плитки под ногами. Семь, восемь, девять… И вдруг замерла. У входа в спорткомплекс стоял учитель физкультуры, но сегодня в его позе было что-то странное. Он не подгонял опаздывающих, не проверял форму, а просто стоял, скрестив руки на груди, и о чём-то говорил с завучем, который тоже появился в коридоре, редкость, завуч вообще редко спускался в спортзалы. Дениз замерла в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе. Голоса доносились обрывками. — …срочный вызов, понимаете… — это завуч, его ворчливый голос узнаваем из любого конца школы. — …не ожидал, но что делать… — учитель потёр переносицу, выглядя уставшим и раздражённым. — А кто с ними будет? — Пришлют замену. Вы же не можете отменить урок. Дениз затаила дыхание. Сердце снова забилось где-то в ушах. Учитель перехватил её взгляд, она стояла, как статуя, с выпученными глазами и шапочкой на голове, и выглядела, наверное, глупо. Но он не усмехнулся. Только махнул рукой, подзывая ближе. — Дениз, зайди в зал, — сказал он устало. — Меня сегодня не будет. Вас примет другой преподаватель. Скажи остальным, чтобы ждали у бортика. Никаких активных занятий, просто постоят или спокойно поплавают под присмотром. Без самодеятельности. Поняла? Она кивнула, не веря своему счастью. Другой учитель. Не он. Может быть, удастся проскочить? — Поняла, — выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я передам. — Иди, — сказал он и отвернулся к завучу. Дениз не заставила себя ждать. Она почти вбежала в спорткомплекс, где уже собралась половина класса. Девочки сидели на скамейках, мальчишки толпились у бортика, пробуя воду рукой. Бассейн блестел, ровная зеркальная гладь, подсвеченная лампами из-под воды, и от этого блеска у Дениз привычно сжалось всё внутри. Но сегодня она чувствовала не только страх. Сегодня была ещё и надежда. — Ребята, — сказала она, стараясь держаться увереннее, перекрикивая гул голосов. — Учителя сегодня не будет. Сказал, что мы просто стоим или плаваем спокойно под присмотром другого преподавателя. Ждём у бортика. По залу прошёлся ропот. Кто-то обрадовался, кто-то разочарованно вздохнул, находились и те, кто любил активные игры. — А кто вместо него? — крикнул кто-то из мальчишек. — Не знаю. Скоро придёт, — Дениз пожала плечами и отошла к скамейке, выбирая место подальше от края воды. Она села, обхватив колени руками, и принялась ждать. Прошло минут пять, может, семь. Дверь в спорткомплекс открылась, и вошёл невысокий полноватый мужчина в спортивном костюме, с планшетом в руках. Очки, лёгкая залысина, на лице выражение человека, который устал ещё до того, как начал работать. — Добрый день, — сказал он громко, чтобы все услышали. — Меня зовут Мехмет-бей. Ваш преподаватель сегодня отсутствует по срочным обстоятельствам. Я проведу урок вместо него. Никакой серьёзной нагрузки — можете плавать спокойно, кто не умеет, держаться у бортика или просто постоять в воде. Никаких игр, никаких эстафет. Всё ясно? Класс закивал. Мехмет-бей обвёл всех взглядом, подсчитывая что-то в планшете, и махнул рукой. — Тогда спускайтесь в воду. Дениз не сдвинулась с места. Другие потянулись к лестнице, кто уверенно, кто с опаской. Вода приняла их с тихим плеском, и вскоре бассейн наполнился смехом и брызгами. — А вы, девушка? — Мехмет-бей заметил её, сидящую на скамейке. — Не плаваете? Дениз подняла на него глаза и в голове молниеносно созрела отговорка. — Мехмет-бей, — сказала она тихо, чуть виновато, прижимая руку к животу. — У меня женские проблемы. Очень сильные боли. Можно я просто посижу сегодня на скамейке? Врач говорила избегать переохлаждения. Она старалась, чтобы голос звучал убедительно, ни капли фальши, только усталость и лёгкая просьба в глазах. Учитель посмотрел на неё несколько секунд, потом перевёл взгляд на планшет, сделал какую-то пометку. — Хорошо, — кивнул он без лишних вопросов. — Сидите. Но в следующий раз приносите справку. Можешь пока идти переодеться. — Спасибо, — выдохнула Дениз, чувствуя, как внутри разливается облегчение, тёплое, огромное, как спасательный круг после долгого утопления. Она откинулась на спинку скамьи, сняла шапочку, выпуская растрёпанные волосы, и закрыла глаза. Вокруг плескались одноклассники, где-то кричала Сыла, на другом конце бассейна Арас о чём-то спорил с Барышем. Но Дениз ничего этого не слышала. Она просто сидела и дышала. Спасительная ложь. Один выигранный бой в этой бесконечной войне. Где-то на другой стороне бассейна Сыла, опираясь руками о бортик, не спускала с неё глаз, прищуренных, холодных, как льдинки. Но Дениз не видела. И, возможно, это было к лучшему. Урок тянулся бесконечно. Дениз сидела на скамейке, вжавшись спиной в прохладную стену, и наблюдала за тем, как одноклассники плескались в прозрачной голубоватой воде. Кто-то плавал брассом, кто-то просто стоял у бортика, обмениваясь ленивыми фразами. Барыш умудрился найти мяч и теперь перекидывался им с Арасом, не обращая внимания на вялые протесты Мехмет-бея. Учитель сидел на высоком стуле у выхода, листая планшет и изредка поднимал голову, чтобы бросить короткий взгляд на бассейн, больше для вида, чем из реального контроля. Сыла находилась на другом конце. Она плавала хорошо, ровно, красиво, с длинными гребками, и в её движениях чувствовалась сила, которой Дениз никогда не понимала. Сыла то скрывалась под водой, то выныривала, и каждый раз, когда её голова появлялась над поверхностью, взгляд её на мгновение задерживался на Дениз. Эзги несколько раз подплывала к бортику рядом с ней, брызгала водой, улыбалась, пыталась заговорить. Дениз отвечала односложно, вежливо, но без желания продолжать. Не потому, что Эзги была ей неприятна, наоборот, та казалась доброй, искренней, и её признание о страхе воды до сих пор отзывалось в груди чем-то тёплым. Просто Дениз не могла расслабиться. Внутри неё всё время сидел этот комок. И вода. Эта проклятая вода, которая отсвечивала бирюзой под лампами, манила и пугала одновременно. Она пахла хлоркой и чем-то ещё, тем самым, морским, что Дениз пыталась забыть десять лет. — Время! — голос Мехмет-бея разнёсся под сводами спорткомплекса, глухо ударившись о стены. — Все выходим из воды. Началась обычная суета: шлёпанье мокрых ног по плитке, смех, крики «где моё полотенце?». Девочки потянулись в раздевалку, обматывая тела полотенцами, мальчишки перекидывались шутками, отжимая волосы на ходу. Класс таял, как утренний туман, кто-то убежал сразу, кто-то задержался у бортика, досушивая ноги. Дениз встала со скамейки, разминая затекшие ноги, и уже сделала шаг в сторону выхода, когда голос Мехмет-бея остановил её: — Девушка. Дениз, подожди. Она замерла, чувствуя, как по спине пробежал холодок. В голосе учителя не было угрозы, скорее усталая деловитость, но у Дениз внутри всё равно что-то ёкнуло. — Останься на минуту. Поможешь мне кое с чем. Она кивнула и вернулась на место, сцепив пальцы в замок. Остальные ученики проходили мимо, кто-то бросил любопытный взгляд, кто-то не обратил внимания. Арас задержался у двери, вопросительно приподняв бровь. Дениз качнула головой мол, всё в порядке, иди. Он помедлил, но всё же вышел следом за Барышем, который тянул его за руку, что-то возбуждённо рассказывая. Спорткомплекс опустел. Вода в бассейне успокоилась, превратившись в зеркальную гладь, отражающую лампы на потолке. Пахло сыростью, хлоркой и тишиной, той особенной тишиной, которая бывает только в больших пустых помещениях. — Иди сюда, — позвал Мехмет-бей, стоя у бортика с планшетом в руке. Дениз подошла, стараясь не смотреть на воду. Глубина угадывалась по тёмным плиткам на дне, слишком глубоко для её роста. Намного глубже. — У нас небольшая проблема, — сказал учитель, тыкая пальцем в планшет. — По журналу должно быть двадцать три человека. Я насчитал двадцать два. Кого-то не хватает. Он поднял на неё усталые глаза за стёклами очков. — Ты внимательная. Не заметила, кто отсутствовал сегодня? Дениз задумалась, прокручивая в голове лица одноклассников. И правда кого-то не хватало. Мальчишки? Девочки? Она перебирала в памяти, как они заходили, как раздевались, как спускались в воду. — Джанан, кажется, — сказала она неуверенно. — И Эмре. Они обычно вместе приходят. Мехмет-бей сверился с журналом, кивнул. — Точно. Джанан и Эмре. Спасибо, — он поставил какую-то пометку и убрал планшет под мышку. — И последнее. Помоги убрать инвентарь. Доски для плавания вон там, в углу, нужно сложить в коробку. Я скоро вернусь. Он не спросил, не предложил, просто сказал, как должное. Дениз открыла рот, чтобы возразить, сказать, что ей надо идти, что она уже задержалась, но Мехмет-бей уже шёл к выходу, шаркая резиновыми сандалиями по плитке. — Закроешь за собой, дверь захлопнется, — бросил он через плечо и скрылся за дверью. Дениз осталась одна. Совсем одна. Большой пустой бассейн, тишина, и вода, которая переливалась под светом ламп, как живое существо. Она вздохнула, заставляя себя успокоиться. Ничего страшного. Просто убрать доски. Это не опасно. Она повернулась к углу, где грудой лежал инвентарь: разноцветные доски для плавания, несколько надувных кругов, пара мячей, забытых после игры. Дениз опустилась на корточки и начала складывать доски одна на другую, пластик скользил, не хотел ровно ложиться, пару раз всё рассыпалось. Она чертыхнулась сквозь зубы, переложила заново, теперь аккуратно, прижимая коленом. Шаги она услышала не сразу. Слишком была сосредоточена на своём занятии, слишком громко шумела вода в трубах, слишком сильно стучало сердце, чтобы заметить мягкие шаги босых ног по мокрой плитке. А когда заметила было уже поздно. — Что, даже убраться без тебя не могут? — голос Сылы прозвучал откуда-то сбоку, насмешливый и вкрадчивый, как кошачье мурлыканье. Дениз резко обернулась. Сыла стояла в трёх шагах, уже переодетая, в джинсах и лёгкой кофте, с мокрыми волосами, зачёсанными назад. От этого её лицо казалось ещё более острым, хищным. Глаза блестели. За её плечом никого не было, ни Лейлы, ни Эзги. Она пришла одна. — Ты чего не ушла? — спросила Дениз, поднимаясь на ноги и инстинктивно делая шаг назад. — Решила проводить. По-дружески, — Сыла повела плечом, разглядывая свои ногти, будто говорить с Дениз было ниже её достоинства. — А ты, я смотрю, совсем одна. Даже твои телохранители сбежали. — Мехмет-бей в раздевалке, — сказала Дениз, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но он всё равно дрогнул. — Он сейчас вернётся. — Правда? — Сыла улыбнулась — той самой улыбкой, от которой внутри всё переворачивается. — А мне показалось, он ушёл. Насовсем. Она сделала шаг вперёд. Дениз шагнула назад. Пятки упёрлись в борт бассейна, холодный, скользкий, опасный. — Не подходи, — тихо сказала Дениз, чувствуя, как вода где-то там, за спиной, тянет к себе, зовёт, дышит холодом. — Или что? — Сыла наклонила голову набок, разглядывая её, как кошка разглядывает мышь, которая слишком долго притворялась мёртвой. — Позовёшь на помощь? Араса? Она приблизилась почти вплотную. От неё пахло шампунем и хлоркой. И ещё опасностью. Той самой, которую Дениз всегда чуяла кожей. — Ты думала, я забуду, как ты унизила меня перед Тео? — прошептала Сыла, и в этом шёпоте было столько ненависти, что воздух между ними, казалось, задрожал. — Ты думала, ты можешь просто так встать между нами? — Я не вставала, — выдохнула Дениз, лихорадочно соображая, как выкрутиться. — Мне вообще плевать на ваши отношения. Я не трогаю твоего парня. — Заткнись! — Сыла почти выкрикнула это, но тут же снова понизила голос, потому что крик мог привлечь внимание. — Ты своим существованием уже его трогаешь. Каждый раз, когда он смотрит на тебя, я чувствую, как меня нет. Для него меня нет. Её глаза наполнились чем-то мутным, болезненным, но Дениз не успела разглядеть, потому что Сыла вдруг упёрлась ладонями ей в грудь и толкнула. Сильно. Неожиданно. Дениз не успела закричать. Мир перевернулся, стены и потолок смешались в бешеном водовороте, плитка ушла из-под ног, и холодная, обжигающе холодная вода сомкнулась над головой, как железная дверь. Она ушла под воду. Глубоко. Сразу. Ноги не доставали дна, руки хватали пустоту, лёгкие горели от неожиданности и ужаса. Дениз открыла рот, чтобы закричать, но вместо крика внутрь хлынула вода: противная, хлорированная, чужая. Она захлебнулась, закашлялась, забила руками, пытаясь вынырнуть, но вода держала её, обволакивала, тянула вниз. И в этот момент, в этот самый страшный момент, время остановилось. Где-то над поверхностью, сквозь толщу воды, Дениз видела расплывчатое пятно. Сылу, которая стояла на бортике и смотрела вниз. Спокойно. Без паники. Может быть, даже с улыбкой. Но Дениз уже не видела её. Или почти не видела. Потому что перед глазами всплыло другое. Море. Синее, бескрайнее, жаркое. Ей семь лет. Песок под ногами горячий, родители далеко, они смеются, возятся с братом, который кричит и брыкается в надувном круге. А она идёт к воде. Вода тёплая, ласковая, обещает что-то волшебное. Она заходит по колено. По пояс. По грудь. И вдруг ничего. Дно уходит из-под ног, как живое. Ноги болтаются в пустоте, руки хватают воздух, рот открывается, но вместо воздуха солёная, горькая, безжалостная вода. Она тонет. Она действительно тонет. Волны бьют по лицу, она не видит неба, не слышит криков. В ушах только гул, страшный, глухой гул. Лёгкие разрываются, в груди горит огонь. Она пытается крикнуть «мама», но мама не слышит. Мама далеко. Мама занята братом. Всё. Спасительная рука хватает её за волосы, тащит вверх, разрывая тишину криком «помогите!» чужого голоса. Но этот момент, тот самый, когда она уже сдалась, уже отпустила, уже решила, что можно просто опуститься на дно, этот момент въелся в память навсегда. Он вернулся сейчас. Дениз перестала бороться. Тело обмякло, руки повисли плетьми. Вода подхватила её, покачивая, как колыбель, и она медленно, бесконечно медленно опускалась на дно, туда, где синева становилась темнее, где кончался свет и начиналась тишина. Где-то очень далеко, над поверхностью, кто-то кричал. Но Дениз уже не слышала. Она была снова там. В море. И не хотела возвращаться. А потом боль прошла. Вдруг. Резко. Как будто кто-то щёлкнул выключателем. И ничего не стало. Или почти ничего. Тьма. Глубокая, вязкая, бархатная, уютная. Как старое одеяло, в которое кутаешься в зимнюю ночь, когда за окном воет ветер и снег засыпает подоконник. Дениз куталась в эту тьму, растворялась в ней, становилась ей частью, маленькой, незначительной, но спокойной. Где-то далеко, на самом краю сознания, там, где тьма встречается со светом, где реальность борется с небытием, кто-то звал её. Не по имени. Просто звал. Каким-то глубинным, животным чутьём, которое не нуждается в словах. Как сигнал в тумане. Как маяк, который мерцает и гаснет, мерцает и гаснет, но всё равно бьёт в глаза сквозь всю эту черноту, сквозь километры темноты, сквозь толщу воды, сквозь саму смерть. Дениз не хотела просыпаться. Она отворачивалась от света, пряталась в темноту, как улитка в раковину, как зверёк в нору, как ребёнок под одеяло от ночного кошмара. Там было хорошо. Там было тихо. Там не нужно было ничего бояться, потому что бояться там было нечего. Но голос становился громче. Настойчивее. В нём появились нотки паники: чужие, незнакомые, непривычные для этого голоса, и от этого ещё более тревожные. Кто-то боялся. Кто-то боялся за неё. — Дениз! Дениз, чёрт возьми, очнись! Кто-то тряс её за плечи. Грубо. Отчаянно. Не так, как трясут, чтобы разбудить от сладкого сна, а так, как трясут куклу, которая сломалась и отказалась говорить. Как трясут того, кто уходит, ускользает, тает между пальцев, как утренний туман. — Ты слышишь меня? Открой глаза! Слышишь? Голос был хриплым, сорванным, будто его обладатель только что кричал: долго, громко, до боли в связках. И в этом голосе было что-то такое, что заставило Дениз, несмотря на всю свою неохоту, сделать усилие. Тяжёлое. Огромное. Нечеловеческое усилие — вернуться. Свет пробился сквозь веки. Он резал глаза, заставлял морщиться, но Дениз не могла закрыться снова кто-то не давал. Кто-то держал её лицо в ладонях, большими, горячими, немного шершавыми пальцами, и не позволял уйти обратно в ту тёплую, манящую темноту. Она застонала. Хриплый звук вырвался из горла сам собой. В горле было деревянное, саднящее ощущение, словно она наглоталась песка. Или соли. Или хлорки. Или страха. Или всего сразу. — Ты слышишь меня? — повторил голос, и теперь он звучал ближе, почти у самого уха. Дениз кивнула или ей показалось, что кивнула. На самом деле её голова просто дёрнулась, чуть качнулась вбок, и это был даже не кивок, а скорее мышечный спазм, но тот, кто держал её, понял. Понял и выдохнул, так громко, так облегчённо, будто всю жизнь не дышал и вот наконец позволил себе вдохнуть. Она с усилием разлепила глаза. Веки были тяжёлыми, как мокрые шторы, и не хотели подниматься, но она заставила их. Заставила, потому что чувствовала, кто-то ждёт. Кто-то очень сильно ждёт, и от этого ожидания зависит что-то важное. Может быть, его жизнь. Или её. Или что-то третье, чему она пока не могла подобрать названия. Картинка плыла, распадалась на куски, складывалась заново, как разбитое зеркало, которое пытаются склеить неумелые руки. Сначала пятно синего. Ярко-синего, почти электрического. Где-то она уже видела этот цвет сегодня. Потом белое. Много белого. Стены, потолок, свет. Потом лицо. Незнакомое. И в то же время до боли знакомое. До дрожи в коленях. До судороги в груди. Теоман. Он склонился над ней мокрый, страшный, неузнаваемый, с волосами, прилипшими ко лбу тёмными змейками, с глазами, полными того самого ужаса, который она только что слышала в его голосе, когда он звал её из темноты. Его лицо было бледным, бледнее, чем она когда-либо видела, с резкими тенями под скулами, с побелевшими губами, которые что-то беззвучно шептали. Вода капала с его подбородка, падала ей на щёку, тёплая, почти горячая в сравнении с ледяным полом, на котором она лежала. Она лежала на плитке. Холодной, жёсткой, мокрой плитке у бортика бассейна. Спиной чувствовала каждую неровность, каждую трещинку, каждый холодный стык между плитками — Очнулась, — выдохнул Теоман, и в этом выдохе было столько облегчения, столько благодарности кому-то наверху, столько сброшенного груза, что у Дениз перехватило дыхание, уже не от воды, а от неожиданности. — Слава богу. Слава богу, Дениз. Он сидел на коленях рядом с ней, в мокрой школьной форме, без обуви, видимо, скинул на бегу, не глядя, не заботясь о том, куда они упали. Его футболка облепила тело, стала прозрачной от воды, и сквозь неё проступали очертания плеч, груди, напряжённых мышц. Но Дениз сейчас было не до этого. Её внимание приковало другое его руки. Тёплые, сильные, дрожащие. Они всё ещё лежали на её плечах, сжимали, будто боялись, что она снова исчезнет, растворится, уйдёт обратно под воду. — Ты как? — спросил он, и голос его дрогнул на середине. — Ты... ты в порядке? Он замолчал, потому что говорить было нечего. Или слишком много. Или потому что слова застревали в горле, не желая выходить наружу. Дениз попыталась что-то сказать, ответить, успокоить, спросить, наконец, что произошло, но из горла вырвался только кашель. Сухой, рваный, выворачивающий наизнанку, сотрясающий всё тело от макушки до пяток. Она закашлялась так сильно, что согнулась пополам, и Теоман мгновенно подхватил её, приподнимая за плечи, переворачивая набок, неловко, неумело, но с такой осторожностью, будто она была сделана из хрупкого китайского фарфора, который мог рассыпаться от одного неверного движения. — Выплюнь, — приказал он, и в голосе его не было его обычной наглой уверенности, этого вечного «я знаю лучше, слушайся меня». Было что-то другое. Отчаяние. — Если вода осталась в лёгких, выплюнь её. Пожалуйста. Дениз, выплюнь. Он гладил её по спине широкими, размашистыми движениями, сильно, ритмично, помогая лёгким избавиться от того, что не должно было там быть. Его ладонь была горячей даже сквозь мокрую ткань футболки, и это тепло проникало внутрь, согревало, возвращало к жизни. Дениз кашляла, и из неё действительно выходила вода, мутноватая, с хлоркой, с горьковатым привкусом, по вкусу напоминающая слёзы. Или страх. Вода выходила изо рта, из носа, текла по подбородку, смешивалась с лужами на полу. Она кашляла и плакала одновременно, хотя не понимала, откуда слёзы. — Всё, всё, — бормотал Теоман, придерживая её за плечи, пока она сотрясалась в приступе кашля, сотрясалась и плакала, плакала и кашляла, не в силах остановить ни то, ни другое. — Всё уже. Дыши. Просто дыши. Ты дышишь, слышишь? Ты жива. Ты здесь. Ты со мной. Он говорил эти слова странные, неправильные, совсем не похожие на Теомана и сам, кажется, не понимал, что говорит. Просто заполнял тишину, которая давила на уши и от этой тишины хотелось кричать. Когда кашель наконец стих, когда лёгкие перестали гореть и судороги отпустили тело, Дениз обессиленно откинулась назад, у неё не было сил даже держать голову. Голова упала, повесилась, как сломанный цветок на тонком стебле, и мир снова поплыл, закружился, готовый утащить её обратно в ту тёмную, манящую воронку. Но Теоман поймал её. Поймал до того, как она коснулась холодной плитки, прижал к себе, она оказалась у него на груди, мокрая, холодная, дрожащая, и это было так странно, так неправильно, так нелогично, что она попыталась отстраниться. Отодвинуться. Отползти. Отказаться от этого тепла, которое не имело права быть ей предложено, тем более от него, от врага, от надменного мальчишки, который смотрел на неё сверху вниз и позволял себе учить жизни. Но руки не слушались. Пальцы скользили по его мокрой футболке, не находили опоры, не могли оттолкнуть. Тело было ватным, чужим, непослушным, и единственное, что удерживало её в вертикальном положении, это его руки. — Не дёргайся, — сказал он тихо, и в его голосе не было приказа. Не было той стальной нотки, которой он обычно добивался своего. Была просьба. Почти мольба. — Ты сейчас упадёшь. Пожалуйста, не падай. Я не выдержу, если ты снова упадёшь. Дениз подняла голову и посмотрела на него в упор. Она никогда не видела Теомана таким. Никогда. Даже в самых страшных своих фантазиях, даже в тех снах, где он представал перед ней в самом неприглядном свете: злым, жестоким, насмешливым. Его лицо, обычно надменное, с вечной усмешкой в уголках губ, сейчас было серым, почти прозрачным, как пергамент. Глаза обычно холодные, как льдинки, как зимнее небо, как сталь лезвия горели лихорадочным блеском, и в них читалось что-то, чему она не могла подобрать названия. Испуг? Облегчение? Злость? Боль? Всё сразу? Или что-то пятое, шестое, десятое то, для чего в её словаре просто не было слов? — Ты… — прошептала она, и голос её прозвучал чужим, осипшим, как у старой женщины, как у человека, который только что побывал на том свете и вернулся оттуда с пустыми руками. — Что ты здесь делаешь? Теоман сглотнул. Его кадык резко дёрнулся, и на секунду Дениз показалось, что он сейчас заплачет, по-настоящему, по-детски, разрыдается прямо здесь, на мокром полу, среди кафеля и хлорки. В уголках его глаз блеснуло что-то влажное, но он моргнул раз, другой, третий и влага исчезла, загнанная внутрь, спрятанная там, где никто не увидит. Он сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном, и отвёл взгляд в сторону туда, где застыла гладь бассейна, уже снова спокойная, равнодушная, будто ничего не произошло. Будто минуту назад здесь не билась в агонии девушка, не кричал мальчик, не пахло смертью. — Забыл телефон, — сказал он глухо, глядя куда-то в пространство, на Дениз, сквозь Дениз. — Вернулся. Коротко. Сухо. Без подробностей. Как отрезал. — А Сыла? — спросила Дениз тихо, сама не зная, зачем спрашивает. Может быть, чтобы услышать его голос. Может быть, чтобы проверить, как он отреагирует на это имя сейчас, когда между ними только что произошло нечто, что нельзя объяснить словами. Теоман замер. Всё его тело окаменело: мышцы напряглись, плечи поднялись, спина вытянулась в струну. Его лицо превратилось в маску — красивую, но пустую, как у восковой фигуры в музее, как у манекена в витрине дорогого магазина. Ни одной эмоции. Ни одной морщинки. — Я не видел Сылу, — сказал он ровно. Слишком ровно. Так говорят, когда каждое слово взвешивают на невидимых весах, боясь ошибиться, боясь сказать лишнее. — Я видел только тебя. На дне. — Ты не дышала, — добавил он так тихо, что Дениз пришлось напрячь слух, почти коснуться ухом его губ, чтобы разобрать слова. — Когда я тебя вытащил. Ты была... синяя. Совсем синяя. Губы белые. Глаза открытые, но пустые. Как у куклы. Я думал... Он не закончил. Слово застряло у него в горле большое, острое, колючее, оно царапало изнутри, не давая произнести ни звука. И он просто покачал головой, медленно, устало, будто отмахиваясь от невидимых мух или от невидимых мыслей, которые роились в голове, жаля, жаля, жаля. Дениз смотрела на него и не узнавала. Этот человек высокомерный, колючий, привыкший бить первым, не спрашивая разрешения, сидел сейчас перед ней на мокром полу, мокрый сам, растрёпанный, жалкий почти, и его глаза говорили то, что губы не решались произнести. Они говорили: «Я испугался». Они говорили: «Я не хотел, чтобы ты умирала». Они говорили: «Что-то не так с этим миром, если ты почти утонула, а я почти позволил этому случиться». — Ты меня спас, — сказала она просто, утверждая факт, проговаривая его вслух, чтобы осознать. Чтобы поверить. — Ты нырнул за мной. Ты вытащил меня. Ты меня спас, Теоман. Теоман не ответил. Только придвинулся ближе так, что теперь их лица разделяли всего несколько жалких сантиметров. Дениз чувствовала его дыхание на своей щеке горячее, прерывистое, пахнущее хлоркой и чем-то ещё, чем-то живым, чем-то настоящим, чем-то таким, чего не было в стерильном воздухе бассейна. И от этого дыхания у неё закружилась голова, то ли от слабости, то ли от чего-то другого, чему она боялась давать имя. Его глаза смотрели на неё в упор. И в них не было ни насмешки, ни превосходства, ни той ледяной отстранённости, которой он обычно отгораживался от всего мира. Было что-то другое. Что-то, от чего у Дениз перехватило дыхание сильнее, чем от воды. — Не говори никому, — вдруг сказал он. — Что? — она не поняла. Или сделала вид, что не поняла, потому что боялась услышать то, что он скажет. — Что я тебя вытащил. Что я был здесь. Что я... — он запнулся, подбирая слова, и в его глазах мелькнуло что-то уязвимое, совсем непохожее на него на того Теомана, которого знали все вокруг. На того Теомана, который сам строил свою крепость из высокомерия и холодности. — Просто не говори. Никому. И про Сылу не говори. Я сам с ней разберусь. Дениз хотела спросить «почему», но не спросила. Потому что знала ответ. Знала, ещё до того, как вопрос сформировался в голове. — Ладно, — кивнула она, чувствуя, как слабость снова накатывает, затягивает её в тёмную тёплую воронку, откуда так трудно выбраться. — Не скажу. Обещаю. Теоман выдохнул с облегчением или с чем-то ещё, она не поняла. Его плечи опустились, напряжение схлынуло, и он вдруг показался ей таким уставшим, таким измотанным, таким... обычным. Не принцем на белом коне, не злодеем из дешёвого романа, а просто мальчишкой. А потом, прежде чем она успела сказать что-то ещё или хотя бы подумать, как дальше быть, он подхватил её на руки легко, будто она ничего не весила, будто она была ребёнком, пушинкой, перышком, и поднялся с колен. Его колени хрустнули долго стоял на твёрдой плитке, но он даже не поморщился. — Что ты делаешь? — пискнула она, вцепившись ему в плечи побелевшими пальцами. — Поставь меня! Теоман, поставь, я сама... — Ты не можешь идти, — сказал он ровным, командным тоном, в котором снова прорезались привычные нотки высокомерия, но только нотки, только налёт, только привычка, которую он не мог сбросить, даже если очень хотел. — И не спорь. У тебя ноги не держат. Ты вся дрожишь. Ты только что... — он запнулся, сглотнул, нашёл силы продолжить: — Ты только что была на дне. Так что заткнись и не дёргайся. Дениз хотела возразить, у неё было тысяча возражений, целый арсенал колкостей и острых слов, которые она привыкла метать в него, как стрелы. Но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Ноги действительно не держали. Всё тело трясло мелкой дрожью, зубы выбивали чечётку, даже если она пыталась их сжать. И она была холодной, такой холодной, будто всё тепло мира ушло куда-то далеко-далеко, в те края, куда она почти отправилась минуту назад. Он пошёл к выходу, большими, размашистыми шагами, хлюпая мокрыми носками по скользкой плитке. Дениз прижалась к его груди, уткнулась лицом в мокрую рубашку, и сквозь тонкую ткань почувствовала, как бьётся его сердце, слишком быстро, слишком громко, слишком отчаянно, чтобы быть равнодушным. Оно колотилось где-то под её ухом, как бешеный барабан, отбивающий ритм чего-то, чему она не знала названия. Его руки сильные, надёжные, тёплые держали её крепко, но не больно. Одна под лопатками, вторая под коленями. И в этих руках было что-то такое, от чего Дениз вдруг захотелось заплакать по-настоящему, в голос, как маленькая девочка, которая наконец нашла того, кто придёт и спасёт. Но она не заплакала. Сдержалась. Сжала зубы, закусила губу и не позволила себе ни звука. Где-то позади остался бассейн. Прозрачная, спокойная, предательская вода, которая почти забрала её снова через десять лет после того первого раза. И где-то там, может быть, всё ещё стояла Сыла. Или уже убежала. Дениз не знала. И, честно говоря, сейчас не хотела знать. Впереди был свет коридора. Длинный, пустой, выложенный такой же холодной плиткой. И Теоман. Спаситель, которого она меньше всего ожидала. Враг, который стал её единственной опорой в этом обезумевшем мире. — Спасибо, — прошептала она так тихо, что, наверное, он не услышал. Но он услышал. Его руки чуть сильнее сжали её, и он ничего не ответил, только ускорил шаг, будто хотел поскорее уйти отсюда, будто бассейн жёг ему спину, будто каждая секунда, проведённая рядом с водой, была пыткой. Дверь распахнулась от удара плечом, и холодный воздух коридора ударил в лицо: свежий, сухой, пахнущий школой, мелом, старыми учебниками и обычной жизнью. Жизнью, которая продолжалась, пока Дениз умирала на дне. Она закрыла глаза и позволила себя нести. Впервые за долгое время позволила.