Три дороги

Я проснулась от того, что солнце щекотало веки. В избушке было тепло — за ночь огонь не погас, а превратился в ровные, жаркие угли, и воздух пах дымом, сушёными травами и чем-то ещё. Чем-то чужим, но не неприятным. Я повернула голову и увидела Новака. Он спал на полу у очага, подложив под голову свой плащ. Одеяла не было — он отказался от него вчера, сказав: «Я привык к холоду». Во сне его лицо было спокойным, почти беззащитным. Красная повязка чуть сбилась набок, открывая край тёмной брови и бледную кожу виска. Чёрные метки на его шее едва заметно пульсировали в такт дыханию. Он выглядел... уставшим. Но живым. Очень живым. Я смотрела на него и думала: кто он? Что скрывается за повязкой, за молчанием, за этими страшными отметинами? И почему, когда он рядом, моя метка перестаёт зудеть? Осторожно, чтобы не разбудить, я поднялась и накинула платок. Нужно было выйти к болоту — собрать травы, пока роса не высохла. Духи за окном уже проснулись и шелестели приветственно. Я открыла дверь и замерла. На пороге стояла Верея. Она была бледна, губы сжаты в тонкую линию, а в глазах плескалась буря. За её спиной клубился утренний туман, и казалось, что сестра вышла прямо из него — как вестник, как предупреждение. — Ты не одна, — сказала она. Это был не вопрос. — Верея... — Я пришла вчера вечером. Ты не открыла. Я подумала — случилось что-то. Я ждала. — Её голос дрогнул. — А потом я увидела его. Через окно. Он спал на твоём полу. Я взяла её за руку и потянула в дом. Она сопротивлялась, но я была сильнее — жизнь у болота сделала меня сильнее, чем хотелось бы. Мы сели за стол. Новак проснулся от шума и поднялся — молча, без единого слова, — и встал у дальней стены, давая нам пространство. — Это Новак, — сказала я сестре. — Он пришёл вчера из тумана. Он не помнит, кто он. — И ты привела его в дом? — Верея всплеснула руками. — Лада, ты хоть понимаешь, как это выглядит? Чужак, без памяти, с повязкой на глазах, неизвестно откуда... — Он не опасен. — Откуда ты знаешь? Ты знаешь его один день! — Я знаю, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Я чувствую. Он — как я. Он видит Изнанку. У него метки Нави на теле. Он связан сделкой с Дрекаваком. Верея замолчала. Её глаза расширились. — Дрекавак? Тот самый, о котором бабушка Озара... — Да. И я думаю, что его послали за мной. Но он не хочет мне зла. Он сам не знает, зачем он здесь. Верея перевела взгляд на Новака. Тот стоял неподвижно, как изваяние, и молчал. Я видела, как сестра разглядывает его: высокий, сильный, с резкими чертами лица, с тёмными волосами, падающими на плечи. Красная повязка. Чёрные линии на шее, уходящие под ворот туники. Он выглядел как человек, которого отметила тьма. И в то же время в нём было что-то, что заставляло доверять. — Он... слепой? — спросила Верея тихо. — Нет, — ответил Новак сам. — Я вижу. Иначе. Верея вздрогнула от звука его голоса — низкого, глуховатого. — Ты не бойся, — добавил он. — Я не причиню ей зла. Я скорее умру. И в его голосе было столько спокойной, непоколебимой уверенности, что Верея замолчала. Она посмотрела на меня, на него, потом снова на меня — и вздохнула. — Бабушка Озара хочет тебя видеть, — сказала она. — Она прислала за тобой. Сказала — это срочно. Сказала — ты должна узнать правду. — Какую правду? — О твоей матери. И об отце. Внутри меня всё сжалось.

***

Бабушка Озара жила на краю деревни, в старом доме с покосившимся крыльцом и резными ставнями, потемневшими от времени. Когда мы подошли — я, Верея и Новак, державшийся на шаг позади, — дверь уже была открыта. Старая жрица ждала нас. Она сидела у очага, закутанная в тёмный платок, и её морщинистое лицо в свете огня казалось вырезанным из старого дерева. Глаза — тёмные, как у внука, но не хитрые, а мудрые и немного грустные. Она посмотрела на меня, потом на Новака, и что-то дрогнуло в её взгляде — узнавание? Или тревога? — Садитесь, — сказала она. Голос у неё был скрипучий, но твёрдый. — Разговор будет долгим. Мы сели. Верея пристроилась у двери, Новак остался стоять у стены. Я села напротив жрицы, и она долго смотрела на меня, будто читала что-то в моём лице. — Ты хочешь знать, кто ты, — сказала она наконец. — Я знала, что этот день придёт. Я ждала его. И боялась. — Расскажите мне, — попросила я. Она вздохнула и начала. — Твоя мать, Алейя, была красивой женщиной. Сильной. Но судьба её не щадила. Она вышла замуж за хорошего человека — кузнеца из нашей деревни, — и родила дочь, Верею. Но муж умер через год после родов — несчастный случай, мельничный жернов сорвался. Алейя осталась одна с младенцем на руках. Она горевала долго, очень долго. А потом однажды, в ночь зимнего солнцестояния, она ушла в туман. — Зачем? — прошептала я. — От горя люди делают странные вещи. Она пошла искать смерть. А нашла... его. — Морока, — сказала я. — Да. Древнего духа, владыку Изнанки. Он не тронул её. Говорят, он полюбил её — насколько дух вообще может любить. Алейя провела в тумане год. А потом вернулась. Одна. Беременная. Верея тихо ахнула. Я сидела неподвижно, боясь дышать. — Она родила тебя в последний день весеннего равноденствия, — продолжала жрица. — Роды были тяжёлыми. Я принимала их. Я видела... — она замолчала, подбирая слова. — Когда ты появилась на свет, туман за окном стал чёрным. Духи кричали. А на твоей руке уже был этот круг — печать. Твоя мать знала, что делает. Она попросила Морока запечатать твою тьму, чтобы ты могла жить среди людей. И он согласился. Потому что любил её. — А мать? — спросила Верея. — Что случилось с матерью? Жрица опустила глаза. — Через месяц после родов она ушла в туман снова. И не вернулась. Я думаю, она заплатила жизнью за твою печать. Или стала частью Изнанки. Я не знаю точно. Боги молчат об этом. В избе стало тихо. Я смотрела на красный круг на своём запястье, и он казался мне теперь не просто меткой. Он был прощанием. Последним подарком матери, которую я никогда не знала, и отца, который был древним духом. — Печать сдерживает твою природу, — сказала жрица. — Ты — дочь Морока. В тебе течёт его сила. Если печать сломается, ты можешь стать такой же, как он. Духом тумана. Частью Изнанки. Или... умереть. Человеческое тело не всегда выдерживает такую трансформацию. — А если снять её? — спросила я. — Не сломать, а снять? Жрица долго смотрела на меня. — Можно. Но нужен проводник — тот, кто войдёт в Изнанку с тобой и вернёт тебя обратно. И нужна цена. Кровь Морока. Или... равноценная замена. — Какая замена? — Тот, кто любит тебя, может взять твою тьму на себя. Но это изменит его. Навсегда. Я невольно посмотрела на Новака. Он стоял неподвижно, но я видела, как напряглись его плечи. Он думал о том же, о чём и я. Дверь распахнулась, и в избу вошёл Озар. Он был одет по-дорожному — в тёмном плаще, как будто собирался в путь. Его лицо было спокойным, но я видела тени под глазами и плотно сжатые губы. Он не спал. — Бабушка, — сказал он, кивнув жрице. Потом перевёл взгляд на меня, на Новака — и взгляд стал жёстким. — Я знал, что вы здесь. — Озар, — начала я, но он перебил: — Я предлагаю помощь. Жрица подняла бровь. Я нахмурилась. — Какую помощь? — Я знаю ритуал снятия печати. Я слышал его от богов много лет назад, но не говорил тебе — боялся, что ты не готова. Теперь ты готова. — Он шагнул ближе. — Я могу открыть проход в Изнанку. Я могу быть твоим проводником. И я не возьму платы. — Почему? — спросила я прямо. Он встретил мой взгляд. — Потому что я хочу, чтобы ты выбрала меня. Но не из долга. Не из страха. Я хочу, чтобы ты выбрала меня, потому что я был рядом, когда тебе нужна была помощь. — Он помолчал. — Я знаю, что проигрываю ему. Я видел это в пророчестве. Но я не сдамся просто так. Новак наконец пошевелился. Он вышел из тени и встал рядом со мной — не впереди, а именно рядом. — Если ты причинишь ей вред, — сказал он тихо, — я убью тебя. Озар усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Я не причиню ей вреда. Я люблю её. А ты... ты даже не знаешь, что это слово значит. Ты не помнишь ничего. — Я помню, что она — первая, кто посмотрел на меня без страха, — ответил Новак. — Этого достаточно. Они стояли друг напротив друга — волхв и охотник, — и воздух между ними звенел от напряжения. Я переводила взгляд с одного на другого и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. — Я подумаю, — сказала я. — Оба предложения. Но не сейчас. Сейчас я хочу побыть одна. Озар кивнул. Он вышел первым, даже не взглянув на Новака. Жрица проводила его долгим, печальным взглядом. Потом посмотрела на меня. — Будь осторожна, дочь Морока, — сказала она. — Туману нельзя доверять. И людям, которые его слышат, — тоже. Я не ответила.

***

Ночью мне приснилась мать. Я шла по пеплу — чёрному, холодному, как замёрзшая земля. Вокруг клубился туман, но не обычный — красноватый, как отблески заката. И в этом тумане стояла она. Высокая, с длинными волосами, темнее моих. С лицом, которое я видела только в отражении воды и в собственных чертах. Её глаза были голубыми, как у меня, но в них стояла тоска. Она протянула ко мне руку. — Лада. Голос был тихим, как шелест листвы. — Мама? — прошептала я. — Я здесь. В Изнанке. Морок держит меня. Я не могу уйти. Но ты можешь меня освободить. — Как? — Сними печать. Стань той, кем ты рождена. И тогда ты сможешь открыть дверь. — Но если я сниму печать, я потеряю себя. Стану духом. Мороком. — Или нет. Ты — моя дочь. И ты сильнее, чем думаешь. Печать не защищает тебя, Лада. Она сдерживает тебя. Мешает тебе быть целой. Я смотрела на неё, и внутри боролись страх и надежда. — Я боюсь, — сказала я. — Я знаю. — Она улыбнулась печально. — Я тоже боялась. Но я всё равно ушла в туман. И ты должна прийти. За мной. За собой. Туман сгустился, и она исчезла. А я проснулась в слезах. Новак сидел рядом. Он не спрашивал, что случилось. Просто взял мою руку — ту, с меткой, — и держал, пока моё дыхание не выровнялось. — Я видела мать, — сказала я. — Она в Изнанке. Она просит снять печать. — Ты хочешь этого? — Я не знаю. — Я посмотрела на него. — Если я сниму печать, я могу стать чудовищем. — Нет, — сказал он. — Ты не можешь. Ты — это ты. И я буду рядом. — Даже если я стану Мороком? — Даже если ты станешь кем угодно. — Он помолчал. — Ты — единственное, что я помню. И я не забуду. Я прижалась лбом к его плечу и закрыла глаза. За окном туман шептал свои вечные песни. Где-то там, в Изнанке, ждала мать. Где-то там, в темноте, прятался Дрекавак. Где-то там, в доме на краю деревни, Озар смотрел в огонь и слушал богов. А здесь, в моей избушке, мы были вдвоём. И этого было достаточно. Пока.