Три дороги

Ритуал начался на рассвете. Бабушка Озара подняла посох, и пламя в костре взвилось выше человеческого роста. Искры полетели к серому небу, смешиваясь с туманом, и на мгновение мне показалось, что я вижу в дыму лица — древние, нечеловеческие, наблюдающие за нами. — Кровь Морока, — произнесла жрица, и её голос разнёсся над болотом, как звон колокола. Я шагнула в круг. Нож был маленький, с костяной ручкой, и лезвие блестело в свете костра. Я провела им по внутренней стороне запястья — неглубоко, но достаточно, чтобы кровь потекла тонкой алой струйкой. Капли упали в огонь. Пламя взревело и стало зелёным. Я почувствовала, как печать на руке забилась в ответ. Как будто что-то внутри меня проснулось и потянулось к огню. — Голос богов, — сказала жрица. Озар вступил в круг. Его лицо было бледным, но решительным. Он закрыл глаза и запел. Это была не песня — слова были древними, гортанными, незнакомыми мне. Но я чувствовала их смысл каждой клеткой. Он просил. Он приказывал. Он отпускал. Его голос взлетал и падал, сплетаясь с дымом, и пламя в костре меняло цвета — от зелёного к синему, от синего к белому. — Память, — сказала жрица. Новак шагнул в круг. В его руках была светящаяся нить — та самая, что связывала его с застывшим моментом в Изнанке. Та самая, что Дрекавак вырвал у него много лет назад. Он разжал пальцы, и нить поплыла в воздухе, как паутинка, подхваченная ветром. Она коснулась пламени — и вспыхнула золотым. А потом мир взорвался. Туман вокруг круга закружился, завыл, и из него вырвался Он. Дрекавак. На этот раз он не носил человеческое лицо — он был тенью, огромной и бесформенной, с чёрными глазами-провалами и пастью, полной острых осколков. — Вы думаете, что можете разорвать сделку? — Его голос был ветром и скрежетом одновременно. — Вы думаете, что можете победить меня? — Мы уже победили, — сказал Новак. — Ты просто ещё не понял. Он стоял в центре круга, и его лицо было спокойным. Ни страха. Ни сомнения. Только сила. Пламя взревело в последний раз — и ударило в небо столбом белого света. Дрекавак закричал. Его тень начала распадаться, как туман под солнцем, и в этом крике было столько ярости и боли, что я зажала уши. Но я не отвела взгляд. — Ты свободен, Артур, — прохрипел он, распадаясь. — Но она — нет. Её печать всё ещё здесь. Мой господин ждёт. Он терпеливее меня. Он дождётся. И исчез. Пламя опало. Костерок снова стал обычным — маленьким, уютным, потрескивающим. Туман вокруг болота начал отступать, медленно, неохотно, но отступать. Я посмотрела на Новака. Он стоял, тяжело дыша, но на его лице была улыбка. Настоящая. Живая. Чёрные метки на его теле побледнели. Они не исчезли совсем — но стали едва заметными, как старые шрамы. И они больше не пульсировали. — Получилось, — прошептала я. — Получилось, — повторил он. И рухнул на колени. Я подхватила его, не дав упасть. Озар бросился помогать, и вдвоём мы отвели Новака в избушку. Он был слаб, но дышал ровно, и сердце билось — я чувствовала его пульс под пальцами. — Ему нужно отдохнуть, — сказал Озар, укладывая Новака на лавку. — Ритуал забрал много сил. — Спасибо, — сказала я. — Не за что. — Он выпрямился и посмотрел на меня. — Я сделал то, что должен был. Теперь всё. — Ты в порядке? — Буду. — Он улыбнулся — грустно, но искренне. — Иди к нему. Я справлюсь. Он вышел, закрыв за собой дверь. Я осталась одна. С Новаком. Он спал до вечера. Я сидела рядом, держала его за руку и смотрела, как за окном тает туман. Верея приходила — принесла хлеба и сыра, обняла меня и заплакала от облегчения. Жрица заглянула, проверила Новака и сказала: «Он сильный. Восстановится». И ушла. А потом он открыл глаза. — Лада, — сказал он хрипло. — Я здесь. Он сел, огляделся. Его взгляд упал на свои руки — метки были бледными, почти невидимыми. Он провёл по ним пальцами и выдохнул. — Он ушёл? — Дрекавак? Да. Сделка разорвана. Ты свободен. — А ты? — Он посмотрел на меня. — Он сказал про печать. Что Морок ждёт. — Печать всё ещё здесь. — Я коснулась запястья. — Но сейчас это не важно. Сейчас важно, что ты жив. Что ты свободен. Что мы вместе. Он долго смотрел на меня. Потом его рука поднялась и коснулась моей щеки. Прикосновение было тёплым, и моё сердце забилось быстрее. — Ты дрожишь, — сказал он. — Это не от холода. Он притянул меня к себе. Медленно, давая время отстраниться. Но я не хотела отстраняться. Я хотела быть ближе. Его губы нашли мои — мягко, вопросительно, как будто он спрашивал разрешения. Я ответила. Поцелуй был не таким, как раньше. Не отчаянным, не торопливым. Глубоким. Осознанным. Его руки легли на мою талию и притянули меня ближе. Мои пальцы скользнули в его волосы — тёмные, густые, мягкие. — Ты хочешь? — прошептал он, отстраняясь на мгновение. — Да. А ты? — Я хочу тебя больше всего на свете. — Он помолчал. — Но я... я никогда... — Я тоже. — Я улыбнулась. — Значит, будем учиться вместе. Он выдохнул — то ли смех, то ли облегчение. И снова поцеловал меня. Он раздевал меня медленно, как будто разворачивал драгоценный свиток. Платок упал на пол. Туника скользнула с плеч. Его пальцы дрожали, когда он развязывал пояс моей юбки, и я накрыла его руки своими. — Не бойся, — сказала я. — Я тоже дрожу. — Я не боюсь, — ответил он. — Просто... ты такая красивая. Я не хочу сделать что-то не так. — Всё так. Всё, что ты делаешь, — так. Юбка упала к моим ногам. Я осталась в одной тонкой рубахе, и он замер, глядя на меня. Его серые глаза потемнели, а дыхание стало чаще. Он поднял руку и провёл пальцами по моей ключице, по плечу, по рукаву рубахи. — Можно? — спросил он. — Да. Рубаха скользнула вниз. Я стояла перед ним обнажённая, и его взгляд был как прикосновение. Он смотрел на меня так, будто я была чудом. Будто я была всем, чего он когда-либо хотел. — Ты прекрасна, — сказал он. — Я не знаю, как сказать это иначе. Ты прекрасна. Я потянулась к его тунике. Он помог мне снять её, и я увидела его тело — широкие плечи, сильные руки, бледные метки на рёбрах и груди. Я провела по ним пальцами. — Они больше не болят? — Нет. Сейчас — нет. Я прижалась губами к его плечу. Кожа была тёплой и пахла дымом, хвоей и чем-то, что было только его — диким, как ветер над болотом. Он вздрогнул и обнял меня крепче. — Ложись, — сказал он. Я легла на лавку, застеленную овчиной. Он опустился рядом и начал целовать меня. Медленно. Тщательно. Губы, шея, ключицы. Его пальцы скользили по моему телу, изучая, запоминая. Он не спешил. Он слушал моё дыхание, мои вздохи, мои движения. — Здесь? — спросил он, касаясь груди. — Да. Чуть выше. Да, вот так. Он провёл пальцами по соску, и я выгнулась навстречу. Он повторил движение — теперь губами. Я застонала, и он замер. — Тебе больно? — Нет. Приятно. Продолжай. Он продолжил. Его губы ласкали мою грудь, а пальцы спускались ниже — по животу, по бёдрам, осторожно, почти невесомо. Когда он коснулся самого чувствительного места, я вздрогнула. — Здесь? — прошептал он. — Да. Медленно. Кругами. Он начал двигать пальцами — сначала неуверенно, но быстро поймал ритм по моим стонам. Его прикосновения были осторожными, но точными. Он чувствовал меня. Он учился на моих реакциях. — Вот так? — спросил он, ускоряясь. — Да, да, не останавливайся... Я закрыла глаза и отдалась ощущениям. Его пальцы творили что-то невероятное, и когда он наклонился и коснулся меня языком, я вскрикнула. — Тише, — прошептал он. — Я здесь. Я держу тебя. Его язык двигался медленно, пробуя, изучая. Он нашёл точку, от которой у меня перехватило дыхание, и сосредоточился на ней. Его пальцы скользнули внутрь — один, осторожно, — и он начал двигать ими в такт языку. Я вцепилась в овчину под собой. Мир сузился до этой лавки, до его губ, до его пальцев, до его имени, которое я шептала снова и снова. — Новак... пожалуйста... Он ускорился. Его пальцы двигались глубже, язык — быстрее, и когда волна наслаждения накрыла меня, я закричала. Он не остановился. Он провёл меня через пик, а потом ещё немного — мягко, нежно, — пока я не обессилела. Он поднялся и лёг рядом. Его лицо было влажным, а глаза сияли. — Ты в порядке? — спросил он. — Я... — я не могла говорить. Я просто прижалась к нему и уткнулась лицом в его грудь. — Это было... я не знаю, как описать. — Я тоже. Мы лежали молча. Его рука гладила мои волосы. Мои пальцы рисовали невидимые узоры на его груди. За окном темнело. В избушке было тепло. — Ты — первая, — сказал он. — Ты — единственная. Я не знаю, как говорить красиво, но... — Ты говоришь достаточно. — Я подняла голову и посмотрела на него. — Ты всё говоришь. Прикосновениями. Взглядами. Тем, как ты был рядом всё это время. Он поцеловал меня в лоб. — Я люблю тебя, — сказал он. Слова упали в тишину, как камешки в воду. Я смотрела на него — на его серые глаза, на острые скулы, на шрам над бровью, на бледные метки, которые больше не пульсировали. — Я люблю тебя, — ответила я. — Новак. Он закрыл глаза и прижал меня к себе. И мы лежали так, пока за окном не зажглись первые звёзды.