Парадокс Тесея

      Это всегда мелочи.       Какие-то жалкие нюансы, не заслужившие бы внимания в общении с кем-то нормальным. Шлатта, к сожалению, нормальным не назвать.       — Причешись, — рявк привычный, он уже даже не дёргается, порываясь то ли удрать, то ли кинуться в бесполезную драку. Шлатт сильнее. Шлатт авторитетнее. Если Туббо разозлит его — он умрёт.       — Конечно, господин президент, — тот только довольно хмыкает от его подобострастности. Туббо тошно от себя. Тишина, контроль, послушание. Уилбур учил их не этому. Их идеалы — не об этом.       — Наконец ходишь в тряпье по размеру вместо своих обносков. Взглянуть было невозможно, где только выкопал то позорище, — Шлатт как будто бы горд собой, когда его видит. Тот, конечно, всегда такой, но, глядя на Туббо, становится особенно невыносимым.       Туббо молчит, да и смысл ему отвечать. Только кивает, односложно благодаря за что-то своего благодетеля. Его тошнит, если честно. От себя, от Шлатта, от Манбурга.       Костюм на Туббо — не его. И не Шлатта. Квакити. Туббо и не догадывался, что этот придурок носит что-то кроме своих олимпиек поверх дурацких трусов в мелкую уточку. Однако же — вот он сам, в костюме большого Кью. У них один размер, но на Туббо костюм, наверное, сидит, как на лошади. Но Шлатту плевать, он всё раздувается от самодовольства. Ещё Туббо пахнет Шлаттом. Или сам костюм доносит такие ноты. Наверное, всё же второе.       Кью отдал его уже таким. С завязанным галстуком, красным пятном на внутренней части воротника, до рези в глазах пропитавшийся одеколоном. Костюм пах Шлаттом. Костюм выглядел, как образ Шлатта. Костюм был… На удивление, удобным и, по крайней мере, лёгким, — не чета их революционным мундирам. Туббо хотел удавиться. Иногда, когда ловил себя на том, как любовно поглаживает дорогую ткань и поправляет выглаженный воротничок.       — Выглядишь по-дурацки, — сказал ему Томми в одну из недолгих встреч. Туббо должен был встретиться с Уилбуром, но Томми вызвался за него. Туббо не спросил, что случилось. Просто смотрел на друга — родного, простого друга — и видел пропасть, которая ширилась между ними. Томми был громким, Томми был шумным. Томми оставался ребенком, пока сам Туббо постепенно взрослел.       Он сказал Томми всё, что должен был. Не видел смысла скрывать. Томми скажет Уилбуру. Уилбур ему доверяет. Но он не сказал. Или Уилбур его не послушал? Туббо с трудом верит Томми. Легче поверить в необязательность друга, чем в то, что их лидер, их взрослый авторитет, всё просто проигнорировал.       Туббо делает то, что должен. Он делает то, что правильно. Туббо следит и запоминает. Туббо передаёт всё, на словах, на украденных бумагах, в памфлетах и образцах взрывчатки. Уилбуру словно плевать. Его глаза загораются только от вида взрывчатки и тут же тухнут. Просто образец, тестовый механизм. Уилбур говорит ему на ухо: «Мало». И отшатывается. Туббо отшатывается тоже.       Туббо пахнет Шлаттом. Его одеколоном, его усталостью, парами его виски, который «Мистер президент» порой выплескивает на Туббо в моменты раздрая. А Уилбур пахнет безумием. Он пахнет маковой сладостью и адреналином, потом, ванилью и спиртом, а сам обсыпан не то мукой, не то другим порошком. Пальцы Уилбура синие, почти черные — от чернил, или, может, от ран? От отсутствия гигиены?       Туббо отшатывается, потому что его тошнит, но в конце концов, он приходит к ним снова. Шлатт безумен и скрываться ему больше незачем. Больше некуда бежать. Нет места глубже, чтобы падать.       Туббо аккуратен с одеждой, насколько это возможно в пещерах. Он носит не костюм, но большую рубашку — своё, как Шлатт сказал, рубище, — а Ники зашивает тканью, оставшейся от шитья флага Л’Манбурга, его обгоревшую лицевую часть. Она добавляет эполеты со старой формы Уилбура, которую тот без всякой жалости сжёг, и рубашку, которую всегда игнорировал Томми. Ники плачет над костюмом, уже другим, но всё тем же, когда думает, что никто не видит. Туббо ей улыбается, кривя обезображенное лицо.       Она смотрит на него с надеждой, пока Туббо, впервые свежим взглядом, не замутненным болью, привязанностью и прочими глупостями, оглядывает то, что от них осталось.       Он, безумец, мальчишка и девушка. И преступник, который поможет им победить. Туббо сжимает раненные ладони так сильно, что бинты пропитываются свежей кровью, и Техноблейд, этот монстр, оглядывается, отрываясь от своих орудий убийства, которые дал им в руки.       Туббо смотрит на исправленный Ники костюм. Тот всё ещё пахнет кровью и порохом, его собственной сгорающей плотью.       Это его вещь. Его блеск, его запах, его выстраданная зрелость.       Конечно же, он надеется, что всё вернется на круги своя. Уилбур или Томми — кто-нибудь из них станет во главе. Техноблейд исчезнет, так же, как и явился. Дрим будет вновь их поддразнивать: грубо, жёстко, жестоко даже, но не смертельно, без вони безумия. Ники займётся своей пекарней, Томми — своей коллекцией. Всё будет, как раньше. Но если вдруг нет… Он осознаёт свой долг перед страной и свою ответственность.       Ради их дома и нации — Туббо снова наденет костюм.