От танков к портретам ★

Глубокая ночь опустилась на лагерь, как тяжёлое одеяло из ваты и свинца. Туман клубился между бараками, лизал колючую проволоку, делал её похожей на паутину. Луна висела над всем этим безмолвием — бледная, измученная, словно и она устала смотреть на то, что творится внизу. Жемчужный, мертвенный свет сочился сквозь мутное стекло окна, но разбивался о тёплый, живой островок настольной лампы. Лампа на столе мерцала. Не электрическим ровным светом, а каким-то масляным, усталым, умирающим. Абажур собирал тени под собой, и бумага в клетку казалась староватой кожей — испещрённой линиями, пометками, кляксами. Ягер сидел, расстегнув ворот кителя, и не слышал привычного лая овчарок. Тишина стояла такая, что в ней можно было утонуть. Тетрадь была старая. Он вёл её от скуки — сначала наброски узлов, потом схемы трансмиссий, потом профили танков, которые он видел в учебках и на фронте. «Пантера». «Тигр». А в углах, мелкими штрихами, чтобы никто не увидел, — советские «бэтэшки» и «тридцатьчетвёрки», нарисованные с той одержимостью, которую сам он называл профессиональным интересом. Но сейчас он не рисовал танки. Карандаш двигался сам. Ягер даже не заметил, когда провёл первую линию — скулу, резкую, как обломанный край брони. Потом — прядь волос, упавшую на лоб. На чистый лист, ещё пахнущий целлюлозой и чернильным пятном в углу, ложился Николай. Не тот, которого Ягер видел вчера на плацу — избитого, в полосатом лагерном тряпье. А тот, первый. Из танка. Из огня и земли. Ягер медленно провёл линию глаз — русский лейтенант смотрел с бумаги тяжело, безжалостно, как смотрит тот, кто уже однажды тебя переиграл. Шрам на щеке Клауса заныл короткой, острой болью, будто кто-то провёл по нему лезвием. Воспоминание ударило запахом гари, горелой резины и крови — своей, тёплой, стекающей по шее за воротник. — Проклятие, — выдохнул он одними губами, но не понял, кого проклинает. То ли себя за то, что держит карандаш лучше, чем иные художники. То ли Николая за то, что тот влез под кожу, застрял там осколком, и никакой хирург не вытащит. То ли войну за то, что она сводит таких разных на одном поле, а потом заставляет ночами думать о враге не с ненавистью, а с чем-то, у чего даже имени нет. «Уважение, — твёрдо сказал он себе, когда стало слишком жарко. — Тупая солдатская порядочность. Я ценю в нём воина, и всё». Сердце в ответ бухнуло глухо и как-то слишком громко — наверное, слышно было бы даже в том бараке, где спал Ивушкин. Ягер рывком захлопнул тетрадь. Она хлопнула, как выстрел, и карандаш покатился на край стола. Клаус встал резко, чуть не опрокинув стул. Подошёл к окну — распахнул створку, хотя ночь была холодная, и туман полез внутрь, обжигая лицо сыростью. Щёлкнула зажигалка. Горечь табака заполнила лёгкие — и всё равно не перебила тот запах, который стоял в кабинете с того самого момента, как он коснулся бумаги. Он курил, смотрел, как дым тянется к потолку, изгибается, распадается — и всё равно думал. Не о стратегии, не о завтрашних учениях с трофейной «тридцатьчетвёркой», не о том, как сделать так, чтобы русский выжил достаточно долго, чтобы научить немцев. Думал о том, как Николай смотрел на него тогда, впервые. И как посмотрит завтра. И есть ли у того взгляда имя. Луна качнулась в мутном небе. Ягер докурил до фильтра и прижал окурок к подоконнику, оставив маленький чёрный ожог на камне. Он не обернулся к тетради. Он знал, что не откроет её сегодня. Но знал и то, что завтра вечером снова возьмёт в руки карандаш. И что на чистый лист снова ляжет не танк.