the x variable

Лололошка ненавидел математику. Нет, не так. Лололошка ненавидел математику с той особой, чистой, незамутнённой ненавистью, на которую способен только студент-гуманитарий, по ошибке попавший на курс высшей математики. Цифры плыли у него перед глазами, формулы напоминали древние заклинания, а слово «интеграл» вызывало нервный тик. Единственной причиной, по которой он вообще ходил на пары, была стипендия. И страх перед родителями. И ещё что-то — смутное, неосознанное, — что заставляло его каждое утро тащиться в университетский корпус вместо того, чтобы остаться в постели. В то утро всё было как обычно. Лололошка проспал, второпях выпил холодный кофе, натянул первый попавшийся свитер, кажется он был мятым, и побежал в университет. Осенний ветер швырял в лицо жёлтые листья, небо хмурилось, а настроение было под стать погоде — серым и беспросветным. — Опаздываешь, — констатировал Ричард, когда Лололошка плюхнулся на свободное место в аудитории. — Профессор ещё не пришёл, так что пронесло. — Угу, — буркнул Лололошка, пытаясь отдышаться. — А кто вообще ведёт? Вечно опаздывающий старикан Грегсон? — Не-а, — Ричард покачал головой. — Грегсон в отпуске. Сегодня новый препод. Говорят, молодой. — Молодой? — Лололошка скривился. — Это в математике-то? Наверняка какой-нибудь зануда в очках, который будет сыпать формулами быстрее, чем я успеваю дышать. Ричард хотел что-то ответить, но дверь аудитории открылась, и разговоры стихли. Вошедший мужчина был... не таким, как ожидал Лололошка. Совсем не таким. На вид ему было около двадцати семи. Высокий, стройный, в тёмно-синем костюме, который сидел идеально, словно был сшит на заказ. Темные волосы, зачёсанные назад, открывали высокий лоб. Серые глаза за стёклами тонких очков смотрели на аудиторию спокойно и чуть насмешливо, словно он знал что-то, чего не знали они. В руках он держал кожаную папку и стакан с кофе. — Доброе утро, — произнёс он, и голос у него оказался низким, обволакивающим, с едва заметной хрипотцой. — Меня зовут Джон Дейви Харрис. Я буду вести у вас высшую математику вместо профессора Грегсона. Надеюсь, мы сработаемся. Лололошка замер. Сердце, которое только что билось в нормальном ритме, вдруг пропустило удар. А затем забилось с утроенной скоростью. В животе что-то странно сжалось, а щёки начали предательски теплеть. — Ло? — Ричард покосился на него. — Ты чего покраснел? — Ничего, — пискнул Лололошка, опуская голову. — Просто... жарко. — Жарко? — Ричард скептически оглядел аудиторию. — Тут сквозняк, вообще-то. Но Лололошка его уже не слышал. Он смотрел на профессора Харриса, на то, как тот раскладывает бумаги на кафедре, как поправляет очки, как делает первый глоток кофе, и чувствовал, что происходит что-то непоправимое. Кажется, он только что влюбился. В преподавателя высшей математики. Боже, какая ирония. — Итак, тема сегодняшней лекции — дифференциальные уравнения первого порядка, — профессор Харрис взял мел и начал писать на доске. Почерк у него был аккуратный, почти каллиграфический. — Кто-нибудь может дать определение? Аудитория молчала. Студенты дружно уткнулись в тетради, избегая зрительного контакта. — Смелее, — профессор обернулся и обвёл взглядом аудиторию. — Не кусаюсь. Обычно. Раздались редкие смешки. Лололошка, всё ещё красный, как помидор, пытался спрятаться за спиной сидящего впереди однокурсника. — Вы, — профессор Харрис указал на него. — Да-да, в свитере с оленями. Лололошка замер. — Я? — выдавил он. — Вы. Как ваше имя? — Ло... Лололошка. Лололошка Дейвисон. — Отлично, мистер Дейвисон. Итак, что такое дифференциальное уравнение первого порядка? Лололошка открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Это... ну... уравнение... — начал он, и голос предательски дрогнул. — Которое... дифференциальное... и первого порядка... Профессор Харрис едва заметно улыбнулся. Уголки его губ дрогнули, а в серых глазах мелькнул тёплый огонёк. — Блестяще, — сказал он. — Лаконично и по существу. Садитесь, мистер Дейвисон. Кто-нибудь ещё? Лололошка рухнул на стул, чувствуя, как горят щёки. Ричард рядом давился беззвучным смехом. — «Которое дифференциальное», — прошептал он. — Ло, ты гений. — Заткнись, — прошипел Лололошка, пряча лицо в ладонях. Но даже сквозь пальцы он продолжал смотреть на профессора Харриса. На то, как тот двигается. Как объясняет. Как улыбается, когда кто-то из студентов отвечает правильно. Он был... великолепен. И Лололошка пропал окончательно. Первая неделя прошла как в тумане. Лололошка ходил на все пары, даже на те, которые раньше прогуливал, но из всего учебного материала запомнил ровно одну вещь: цвет глаз профессора Харриса. Серый. Как грозовое небо. Или как море перед штормом. Или как... в общем, Лололошка мог подбирать сравнения бесконечно, но ни одно из них не передавало всей глубины этих глаз. — Ты на него пялишься, — заметил Ричард в четверг, когда они сидели в столовой. — Я, конечно, понимаю, что профессор Харрис красивый мужчина, но не до такой же степени. — Я не пялюсь, — возмутился Лололошка. — Я... слушаю лекцию. — Ло, ты сидел с открытым ртом. Буквально. Я думал, у тебя слюна потечёт. — Ничего у меня не течёт! — Ага, конечно. — Ричард скептически хмыкнул и откусил от бутерброда. — Слушай, если он тебе нравится, может, просто подойдёшь и скажешь? Лололошка подавился чаем. — Подойти? К профессору? И сказать что? «Здравствуйте, я ваш студент, я ничего не понимаю в математике, но у вас красивые глаза»? — Ну, для начала неплохо. По крайней мере, честно. — Ты сумасшедший, — Лололошка отодвинул поднос. — Аппетит пропал. — Оно и видно, — Ричард усмехнулся. — Ты и так ничего не съел. Вторая неделя принесла новые испытания. Профессор Харрис, кажется, взял моду вызывать Лололошку к доске с завидной регулярностью. Раза два-три за пару. И каждый раз Лололошка превращался в ходячую катастрофу. — Мистер Дейвисон, — произнёс профессор в понедельник, — решите, пожалуйста, этот пример. Лололошка поднялся на ватных ногах. Подошёл к доске. Взял мел. — Это... — он уставился на формулу, пытаясь собрать мысли. — Здесь нужно... э-э-э... Профессор Харрис стоял рядом — слишком близко, по мнению Лололошки. Он чувствовал запах его одеколона, что-то древесное, с нотами цитруса. И тепло. От профессора исходило тепло, и это сбивало с толку. — Возьмите производную, — подсказал профессор тихо. — Сначала производную. — Производную, — повторил Лололошка, как загипнотизированный. — Да... производную... Он написал что-то на доске. Цифры прыгали, мел крошился, а мозг отказывался работать. В итоге получилась какая-то абракадабра, отдалённо напоминающая решение. Профессор Харрис посмотрел на доску. Потом на Лололошку. Потом снова на доску. — Интересный подход, — произнёс он задумчиво. — Очень... творческий. Скажите, мистер Дейвисон, вы случайно не художник? — Э-э... нет... — Жаль. У вас определённо есть талант к абстракционизму. Аудитория грохнула от смеха. Лололошка хотел провалиться сквозь землю. Но, бросив взгляд на профессора, он увидел, что тот улыбается — не издевательски, а тепло, почти ласково. И от этой улыбки сердце снова пустилось вскачь. — Ничего, мистер Дейвисон, — сказал профессор Харрис. — Математика — не ваш конёк, это очевидно. Но я ценю старания. Садитесь. Лололошка сел. Щёки горели. Ричард рядом тихо ржал в кулак. — Он над тобой издевается, — прошептал он. — Нет, — ответил Лололошка, не отрывая взгляда от профессора. — Он... он добрый. Ричард закатил глаза: — Ты безнадёжен. Среда выдалась особенно дождливой. Лололошка прибежал в университет промокший до нитки, потому что забыл зонт. Свитер, на этот раз с котиками, потому что олений был в стирке, намок и облепил плечи, волосы прилипли ко лбу, а с носа капала вода. Он влетел в аудиторию за минуту до начала пары и плюхнулся на своё место. — Ты похож на утопленника, — заметил Ричард. — Спасибо, я знаю. Дверь открылась, и вошёл профессор Харрис. Лололошка тут же выпрямился, попытался пригладить мокрые волосы и сделал вид, что внимательно читает учебник. Учебник, кстати, был перевёрнут вверх ногами. — Мистер Дейвисон, — голос профессора прозвучал совсем рядом. Лололошка вздрогнул и поднял голову. Профессор Харрис стоял прямо перед ним, держа в руках термос. — Вы промокли, — констатировал он. — Да, я... зонт забыл... — Вот, — профессор поставил термос на его парту. — Горячий чай. Имбирный. Пейте, пока не остыл. Лололошка уставился на термос, затем на профессора, затем снова на термос. — Это... мне? — Нет, парте, — профессор Харрис усмехнулся. — Конечно, вам. Вы дрожите. А больной студент — это плохой студент. — Я... спасибо... — пробормотал Лололошка, чувствуя, как к щекам снова приливает краска. — Пожалуйста, — профессор кивнул и пошёл к кафедре, оставив Лололошку в состоянии полного шока. Ричард наклонился к нему: — Он принёс тебе чай. Лично. Свой. Термос. — Я в курсе, — прошептал Лололошка, всё ещё глядя на термос. — Я... это что-то значит? — Не знаю, — Ричард пожал плечами. — Может, он просто заботливый. А может... ты ему нравишься. — Нравлюсь? — Лололошка чуть не поперхнулся воздухом. — Я? Ему?! — А что такого? Ты симпатичный. Когда не мокрый и не красный. — Я всегда красный! — возмутился Лололошка. — Особенно рядом с ним! — Ну, это да, — согласился Ричард. — Кстати, ты сейчас тоже красный. Очень. Лололошка спрятал лицо в ладонях. Термос с имбирным чаем стоял на парте, излучая тепло, и это тепло каким-то образом проникало глубже, чем просто в замёрзшие пальцы. К концу третьей недели Ричард начал вести статистику. — Итак, — объявил он в пятницу, разворачивая перед Лололошкой исписанный листок, — за прошедшие две недели профессор Харрис: а) вызвал тебя к доске четырнадцать раз, б) задал тебе прямых вопросов двадцать три, в) улыбнулся в твою сторону тридцать один раз, г) назвал тебя по имени пять раз, хотя других студентов он называет по фамилии, и д) принёс тебе чай дважды. — И что? — Лололошка попытался изобразить равнодушие, но голос предательски дрогнул. — И то, что это ненормально, — Ричард ткнул пальцем в листок. — Ло, я не математик, но даже я вижу закономерность. Ты ему интересен. — Как студент! — возразил Лололошка. — Как... проблемный студент, которому нужна помощь. — Проблемных студентов у него полгруппы. Но чай он носит только тебе. Лололошка замолчал. Аргументы кончились. Правда была в том, что он и сам начал замечать странности. Профессор Харрис действительно уделял ему больше внимания, чем другим. Задерживался взглядом на пару секунд дольше, чем требовала ситуация. Иногда — Лололошка мог поклясться — он видел, как профессор наблюдает за ним, когда думает, что никто не замечает. Но это ничего не значило. Не могло значить. Профессор и студент — это невозможно. Неправильно. Недопустимо. Так Лололошка думал днём. А ночью, ночью он лежал в постели, смотрел в потолок и представлял, как профессор Харрис смотрит на него этими серыми глазами. Как улыбается. Как обращается к нему — «мистер Дейвисон», — растягивая гласные. Боже, он был безнадёжен. Четвёртая неделя началась с катастрофы. Профессор Харрис объявил контрольную работу. Настоящую, с вариантами, с задачами, с тем ужасом, который Лололошка надеялся избежать до конца семестра. — У вас будет девяносто минут, — сказал профессор, раздавая листы с заданиями. — Пользоваться можно только калькулятором и своими знаниями. Надеюсь, знания у вас есть. Лололошка уставился на свой вариант. Цифры. Буквы. Греческие символы. Какие-то загогулины, напоминающие интегралы. Это был не экзамен — это была пытка. Он попытался решить первую задачу. Получилась ерунда. Попытался вторую — вышло ещё хуже. Через двадцать минут его лист был покрыт зачёркиваниями, кляксами и парой жалких формул, правильность которых вызывала большие сомнения. Лололошка поднял голову и украдкой посмотрел на профессора. Тот сидел за кафедрой, проверяя какие-то бумаги, и не смотрел в его сторону. Тогда Лололошка сделал то, чего не должен был делать. Он достал телефон. Да, он знал, что это запрещено. Да, он знал, что за списывание могут отчислить. Но отчаяние было сильнее страха. Он открыл поисковик и попытался найти решение задачи. — Мистер Дейвисон. Голос профессора раздался прямо над ухом. Лололошка подпрыгнул на стуле, телефон выскользнул из рук и с грохотом упал на пол. — Я... я... — он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Профессор Харрис наклонился, поднял телефон и посмотрел на экран. — «Как решить дифференциальное уравнение», — прочитал он вслух. — Серьёзно? Аудитория затихла. Все взгляды устремились на Лололошку. Ричард рядом закрыл лицо руками. — Мистер Дейвисон, — произнёс профессор, и его голос был спокойным, но в нём слышались стальные нотки. — Останьтесь после пары. Нам нужно поговорить. Лололошка кивнул, не в силах произнести ни слова. Оставшиеся сорок минут контрольной он просидел, уставившись в пустой лист, и молился, чтобы пол под ним разверзся и поглотил его. Когда прозвенел звонок и аудитория опустела, Лололошка остался на своём месте. Профессор Харрис стоял у окна, глядя на дождливый университетский двор. — Подойдите, — сказал он, не оборачиваясь. Лололошка на негнущихся ногах подошёл. — Я... простите... — начал он. — Я знаю, что это было глупо. Очень глупо. Я просто... я не понимаю математику. Вообще. Мне не надо было записываться на этот курс, но стипендия... и родители... а теперь ещё и вы... Он осёкся, понимая, что болтает лишнее. Профессор Харрис обернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах читалось любопытство. — «Ещё и я»? — переспросил он. Лололошка покраснел до корней волос. — Я имел в виду... что вы... что математика... что вы очень хорошо преподаёте, — закончил он жалко. Профессор Харрис усмехнулся. — Мистер Дейвисон, вы плохой лжец, — он сделал шаг ближе. — Давайте начистоту. Вы не понимаете математику. Вы списывали на контрольной. Я должен доложить об этом декану. Лололошка сжался. — Но я не буду, — продолжил профессор. — Что? — Я не буду докладывать. При одном условии. — Каком? — выдохнул Лололошка. — Вы будете приходить ко мне на дополнительные занятия. Два раза в неделю. И мы подтянем ваши знания. Честно, без списывания. Лололошка уставился на него. Дополнительные занятия. С профессором Харрисом. Наедине. Два раза в неделю. Его сердце, кажется, остановилось. — Вы... вы серьёзно? — Абсолютно. Я не люблю, когда студенты проваливаются. Особенно те, которые... — профессор замолчал, подбирая слово, — ...проявляют старание. — Я не проявляю старание, — честно признался Лололошка. — Я просто... на вас смотрю. Повисла тишина. Лололошка осознал, что только что сказал. — Я имел в виду... смотрю... на доску, — попытался он исправиться. — Когда вы пишете. Формулы. Очень... интересные формулы. Профессор Харрис посмотрел на него долгим взглядом. Затем уголки его губ дрогнули. — Знаете, мистер Дейвисон, — произнёс он, — вы очень забавный. — Забавный? — пискнул Лололошка. — Забавный, — подтвердил профессор. — Так мы договорились? Вторник и четверг. В семнадцать ноль-ноль. Моя лаборатория в корпусе Б. — Д-да... договорились... — Вот и славно. — Профессор взял свою папку и направился к двери. У порога он остановился и обернулся: — И, мистер Дейвисон. В следующий раз, когда захотите списать, просто подойдите ко мне. Я объясню. Он вышел. Лололошка остался стоять посреди пустой аудитории, чувствуя, как колотится сердце. Дополнительные занятия. Наедине. С Джоном Дейви Харрисом. Это был либо шанс всей его жизни, либо билет в ад. Он ещё не решил, что именно. Первое дополнительное занятие состоялось во вторник. Лололошка готовился к нему как к свиданию. Перерыл весь шкаф в поисках «приличного» свитера, без оленей, без котиков, без единорогов — нашёлся тёмно-зелёный, простой, трижды почистил зубы, попытался уложить волосы, что оказалась безуспешной и в итоге опоздал на семь минут. — Вы опоздали, — констатировал профессор Харрис, открывая дверь лаборатории. — Простите... я... задержался... — Задерживаться — это привычка, мистер Дейвисон. Надеюсь, мы её исправим. Заходите. Лаборатория оказалась небольшим кабинетом, заставленным книгами и исписанными досками. Пахло кофе, мелом и чем-то ещё, тем самым древесным одеколоном. Лололошка вдохнул этот запах и почувствовал, как голова слегка закружилась. — Садитесь, — профессор указал на стул. — Начнём с основ. Занятие длилось полтора часа. Профессор Харрис объяснял терпеливо, спокойно, разжёвывая каждую формулу до мельчайших деталей. Он писал на доске, рисовал графики, приводил примеры из жизни — футбольные мячи, машины, даже приготовление кофе. И странное дело: в его изложении математика начинала обретать смысл. — Теперь попробуйте сами, — сказал он, протягивая Лололошке мел. — Решите вот это уравнение. Лололошка взял мел. Подошёл к доске. Начал писать. — Так... здесь производная... перенести... сократить... — Правильно, — голос профессора звучал удивлённо. — Продолжайте. Лололошка продолжал. Цифры складывались, формулы поддавались. Впервые в жизни математика не казалась ему врагом. — Готово! — объявил он, отступая от доски. — То есть... кажется, готово. Я не уверен. Профессор Харрис посмотрел на доску. Потом на Лололошку. На его лице медленно расплылась улыбка. — Мистер Дейвисон, — произнёс он, — вы только что решили уравнение. Сами. Без подсказок. — Правда? — Лололошка не верил своим ушам. — Правда. И знаете что? Это было правильно. Лололошка расплылся в счастливой улыбке. Такой широкой, что заболели щёки. — Я... я решил? Сам?! — Сами, — профессор кивнул. — Я же говорил: вы не безнадёжны. Просто вам нужен был правильный подход. Их взгляды встретились. Лололошка стоял у доски, перепачканный мелом, счастливый до невозможности, а профессор Харрис смотрел на него с тем самым выражением, которое Ричард называл «особенным». Тёплым. Почти нежным. — Спасибо, — выдохнул Лололошка. — За то, что не сдали декану. За эти занятия. За... всё. — Пожалуйста, — ответил профессор. — Но учтите: я буду гонять вас до тех пор, пока вы не сдадите экзамен на «отлично». — На «отлично»?! — Лололошка побледнел. — Но я... — Сможете, — твёрдо сказал профессор. — Я в вас верю. От этих слов у Лололошки внутри всё перевернулось. «Я в вас верю». Никто и никогда не говорил ему такого — по крайней мере, об учёбе. — Я... я постараюсь. — Стараний недостаточно. Мне нужен результат. — Профессор улыбнулся. — Но сегодня вы молодец. Занятие окончено. Можете быть свободны. Лололошка собрал вещи и направился к выходу. У двери он остановился. — Профессор Харрис? — Да? — А можно... можно я буду приходить не только по вторникам и четвергам? Профессор поднял бровь. — Зачем? — Ну... — Лололошка замялся, подбирая слова. — Математика... она сложная. Очень сложная. Чем больше занятий, тем лучше. Верно? Несколько секунд профессор смотрел на него изучающим взглядом. Затем кивнул: — Хорошо. Приходите, когда хотите. Моя дверь открыта. В разумных пределах, разумеется. — Спасибо! — Лололошка вылетел из лаборатории, сияя, как начищенный самовар. В коридоре его ждал Ричард. — Ну как? — спросил он. — Сильно мучил? — Нет! — Лололошка схватил друга за плечи. — Рич, я решил уравнение! Сам! И он сказал, что верит в меня! И я могу приходить когда захочу! — Когда захочешь? — Ричард присвистнул. — Ло, это уже не дополнительные занятия. Это... что-то другое. — Что? — Не знаю. Но пахнет романтикой. Лололошка покраснел, но спорить не стал. Потому что где-то глубоко внутри он сам начинал в это верить. Прошёл ещё месяц. Дополнительные занятия стали неотъемлемой частью жизни Лололошки. Он приходил в лабораторию профессора Харриса три, а иногда и четыре раза в неделю. Они решали задачи, разбирали формулы, спорили о методах. Математика медленно, но верно начала укладываться в голове. Но главное было не в математике. Главное было в том, что происходило между ними. Профессор Харрис — нет, Джон, как он разрешил называть себя вне стен аудитории, — оказался удивительным человеком. За строгой преподавательской маской скрывался остроумный, добрый и невероятно эрудированный мужчина. Он знал не только математику — он разбирался в литературе, истории, музыке. Однажды Лололошка застал его за чтением «Портрета Дориана Грея» в оригинале, и они проговорили об Оскаре Уайльде до глубокого вечера. — Ты удивительный, — сказал однажды Джон, когда Лололошка в очередной раз правильно решил сложную задачу. — За месяц ты прошёл путь от полного нуля до уверенного середнячка. Это впечатляет. — Это благодаря вам, — Лололошка покраснел. — То есть... тебе. Твоим объяснениям. — Нет, — Джон покачал головой. — Это благодаря тебе. Твоему упорству. Твоему желанию. Он сделал паузу. — И, наверное, чему-то ещё. — Чему? — спросил Лололошка, затаив дыхание. Джон посмотрел на него, долгим, внимательным взглядом, от которого сердце начинало биться чаще. — Я пока не уверен, — ответил он. — Но думаю, что это та самая переменная x, которую я пытаюсь вычислить. Лололошка ничего не понял про переменную X, но отчего-то покраснел ещё сильнее. Однажды вечером они засиделись особенно поздно. Лололошка решал сложный интеграл, Джон сидел рядом, проверяя его выкладки. За окном шёл дождь, в лаборатории было тепло и уютно. Свеча — настоящая восковая свеча, которую Джон зажигал вместо верхнего света, бросала мягкие тени на стены. — Готово, — Лололошка отложил ручку. — Вроде правильно. — Сейчас проверим, — Джон взял тетрадь и пробежался глазами по строчкам. — Да. Правильно. Отлично. — Правда? — Правда. Ты делаешь успехи. Лололошка просиял. Он потянулся, разминая затёкшие плечи, и случайно задел рукой стопку книг на столе. Книги с грохотом посыпались на пол. — Ой! Прости! — он бросился их поднимать. — Ничего страшного, — Джон тоже наклонился, и их головы столкнулись. — Ай! — Прости! Они замерли. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Лололошка чувствовал дыхание Джона — тёплое, чуть учащённое. Видел его глаза — серые, глубокие, с расширенными зрачками. Видел, как дрогнули его ресницы. — Лололошка... — прошептал Джон. — Да? — голос Лололошки дрожал. — Я... — Джон замолчал, словно борясь с собой. — Я должен сказать тебе кое-что. — Что? — Это... непросто. Ты мой студент. А я твой преподаватель. Это... неэтично. Сердце Лололошки упало. Вот оно. Сейчас он скажет, что всё это было ошибкой. Что занятия прекращаются. Что им лучше больше не видеться. — Я знаю, — прошептал он. — Я понимаю. Если вы... если ты хочешь прекратить занятия... — Нет, — перебил Джон. — Я не хочу прекращать. В том-то и проблема. — Проблема? — Проблема в том, — Джон взял его за руку, — что я не могу перестать думать о тебе. Не как о студенте. Как о... человеке. Как о ком-то, кто стал мне важен. Лололошка перестал дышать. — Ты... ты серьёзно? — Более чем, — Джон усмехнулся, но в его глазах была тревога. — Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что могу потерять работу. Но когда ты рядом... всё это перестаёт иметь значение. Лололошка смотрел на него, не веря своим ушам. Это был сон. Определённо сон. Он сейчас проснётся в своей кровати, и ничего этого не будет. — Я... я тоже, — выдавил он. — Думаю о тебе. Постоянно. С первой пары. — С первой пары? — Джон улыбнулся. — Это когда ты сказал «которое дифференциальное»? — Эй! — Лололошка возмутился, но тут же рассмеялся. — Да. Примерно тогда. Они сидели на полу, среди рассыпанных книг, держась за руки. Дождь за окном усилился. Свеча догорала. — Что мы будем делать? — спросил Лололошка. — Не знаю, — честно ответил Джон. — До конца семестра ещё два месяца. Если кто-то узнает... у меня будут проблемы. У тебя — тоже. — Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы. — Я тоже не хочу. Поэтому... — Джон сделал паузу. — Мы должны быть осторожны. Очень осторожны. Никто не должен знать. — Значит... это секрет? — Да. Наш секрет. Лололошка кивнул. Секрет. У них будет секрет. Общий. И это было странно волнительно. — А после семестра? — спросил он. — Когда я перестану быть твоим студентом? — После семестра, — Джон улыбнулся, — я приглашу тебя на свидание. Настоящее. С цветами и ужином при свечах. — С цветами? — Лололошка хихикнул. — Какими? — Это сюрприз. Они рассмеялись, тихо, заговорщицки, как два человека, у которых есть общая тайна. Последние два месяца семестра были самыми странными в жизни Лололошки. Днём, на парах, профессор Харрис оставался строгим, собранным преподавателем. Он вызывал Лололошку к доске, задавал вопросы, требовал точных ответов. И Лололошка, к собственному удивлению, отвечал. Пусть не идеально, но уже без панического ужаса и нечленораздельного мычания. — Мистер Дейвисон, — говорил Джон официальным тоном, — решите, пожалуйста, этот пример. — Да, профессор Харрис, — отвечал Лололошка, вставая. И шёл к доске, чувствуя, как взгляды однокурсников прожигают спину. Ричард потом рассказывал, что половина группы была уверена, Лололошка либо нашёл репетитора-гения, либо продал душу дьяволу. Никто не догадывался о правде. Вечером же, когда аудитории пустели, а за окнами сгущались сумерки, профессор Харрис исчезал. Вместо него появлялся Джон — человек, который пил кофе с корицей, рассказывал смешные истории о своём студенчестве и смотрел на Лололошку так, что у того подкашивались ноги. — Ты сегодня хорошо отвечал, — сказал Джон однажды вечером, когда они сидели в лаборатории после очередного занятия. — Правда? Я думал, что опозорился с производной. — Нет, всё было верно. Я горжусь тобой. От этих слов Лололошка расцвёл, как подснежник в марте. — Кстати, — Джон отложил ручку, — я хотел спросить. Что ты планируешь делать после экзамена? Ну, когда семестр закончится. — Э-э... — Лололошка задумался. — Сначала отпраздновать. Потом, наверное, искать подработку на лето. А что? — Просто интересуюсь, — Джон пожал плечами, но его глаза блеснули. — Может, сходим куда-нибудь? Отпразднуем вместе. — Вместе? — сердце Лололошки подпрыгнуло. — Как... как свидание? — Как свидание, — подтвердил Джон. — Я же обещал цветы. Лололошка покраснел до ушей, но сумел выдавить: — Я... да. Конечно. С удовольствием. — Вот и договорились. Экзамен состоялся в середине июня. Лололошка готовился к нему как никогда в жизни. Он зубрил формулы, решал задачи, засыпал над учебниками и просыпался с ними же. Ричард говорил, что он похож на сумасшедшего алхимика, который пытается превратить свинец в золото. — Превратить математику в пятёрку, — поправил Лололошка, не отрываясь от тетради. — Это сложнее. В день экзамена он пришёл в аудиторию с дрожащими коленками. Профессор Харрис, строгий, в безупречном костюме, с официальным выражением лица — раздал билеты. — У вас девяносто минут, — сказал он. — Никаких телефонов, никаких шпаргалок. Надеюсь, вы готовы. Лололошка взял билет. Прочитал задания. И вдруг понял, что знает ответы. Все. Ну, почти все. Он начал писать. Рука летала по бумаге, формулы складывались в решения, задачи поддавались одна за другой. Это было похоже на волшебство. Когда время вышло, Лололошка сдал работу одним из последних. Профессор Харрис, принимая листок, на секунду задержал его руку в своей. — Молодец, — прошептал он одними губами. Лололошка улыбнулся и вышел из аудитории на ватных ногах. Результаты объявили через три дня. Лололошка получил «отлично». — Что?! — Ричард чуть не выронил телефон. — Ты?! По высшей математике?! «Отлично»?! — Ага, — Лололошка расплылся в улыбке. — Бывает. — Ничего не бывает! Это ты... ты... ты точно продал душу! — Никому я ничего не продавал. Просто учил. Ричард недоверчиво покачал головой, но спорить не стал. Тем же вечером Лололошка получил сообщение от Джона: «Поздравляю. Я знал, что ты сможешь. P.S. Свидание завтра. В семь. Адрес пришлю.» Лололошка перечитал сообщение три раза, а затем упал на кровать и завизжал в подушку. Свидание состоялось в маленьком ресторанчике на набережной. Джон забронировал столик у окна с видом на реку. Когда Лололошка вошёл, он увидел его — в светлой рубашке, без галстука, с букетом белых роз в руках. — Это тебе, — сказал Джон, протягивая цветы. — Спасибо, — Лололошка принял букет, чувствуя, как горят щёки. — Они... красивые. — Как ты. Лололошка чуть не выронил букет. — Ты... ты меня смущаешь! — Я знаю, — Джон улыбнулся. — Мне нравится, как ты краснеешь. Это очаровательно. — Перестань! — Не перестану. Никогда. Они сели за столик. Заказали ужин — рыбу и белое вино. Разговаривали. Смеялись. Джон рассказывал о своих студенческих годах — оказывается, он тоже когда-то ненавидел математику и чуть не вылетел с первого курса. Лололошка рассказывал о себе — о родителях, о школе, о том, как он всегда чувствовал себя «немного не таким». — Ты нормальный, — сказал Джон, беря его за руку. — Более чем нормальный. Ты — удивительный. — Ты повторяешься, — заметил Лололошка. — Потому что это правда. После ужина они гуляли по набережной. Закатное солнце окрашивало реку в розовый цвет. Вдалеке играла музыка — уличный скрипач исполнял что-то классическое. — Потанцуем? — предложил Джон. — Здесь? Прямо на улице? — А почему нет? Люди танцуют на улицах. Это... романтично. — Ты ненормальный, — Лололошка рассмеялся. — Ладно. Давай. Они танцевали прямо на набережной, под старую скрипичную мелодию. Джон держал Лололошку за талию, тот положил руки ему на плечи. Прохожие улыбались, глядя на них, но им было всё равно. — Знаешь, — прошептал Лололошка, — я до сих пор не могу поверить, что это происходит. Что ты... что мы... — Привыкай, — ответил Джон. — Потому что я никуда не уйду. — Обещаешь? — Клянусь теоремой Пифагора. Лололошка рассмеялся и уткнулся лицом в плечо Джона. Так они и танцевали — пока не зажглись фонари, пока не стихла музыка, пока не опустилась ночь. Прошёл год. Лололошка перевёлся на другой факультет — прикладную информатику, где математика тоже была, но в гораздо меньших дозах. Джон продолжал преподавать в университете, и его курс по-прежнему считался одним из самых сложных. Их отношения перестали быть тайной — после того, как Лололошка официально перестал быть студентом Джона. Коллеги отнеслись к этому по-разному: кто-то осуждал, кто-то удивлялся, кто-то просто пожимал плечами. Но Джону и Лололошке было всё равно. Они переехали в небольшую квартиру недалеко от университета. По утрам Джон варил кофе, а Лололошка поджаривал тосты. По вечерам они смотрели фильмы, читали книги, спорили о литературе и иногда, очень редко решали математические задачи. — Ты больше не краснеешь, когда я на тебя смотрю, — заметил однажды Джон, сидя на диване и обнимая Лололошку за плечи. — Я привык, — ответил тот. — Но иногда всё ещё краснею. Особенно когда ты говоришь глупости. — Какие глупости? — Например, что я гений математики. — Ты гений, — серьёзно сказал Джон. — Мой гений. — И ты опять за своё! — Лололошка покраснел, и Джон рассмеялся, целуя его в макушку. — Никогда не переставай краснеть, — прошептал он. — Это моё любимое уравнение. — Какое ещё уравнение? — Лололошка плюс Джон равно счастье. — Это не уравнение. Это... банальность. — Зато работает. Лололошка вздохнул, но спорить не стал. Потому что — да. Работало.