Часть
15 июня 2026 г., 20:53
Вокруг только тишина, не та что бывает в библиотеках или пустых квартирах по воскресеньям, а другая — когда воздух ещё помнит вибрацию басов, а свет ощущает вспышки камер. Вокруг пахнет озоном, старым деревом декораций и чем-то сладковато-пряным, что остаётся на языке после лимонада, которого ты не пила.
Юна осторожно шла по коридору, стараясь не касаться стен, потому что на них ещё не просохла краска, и не наступать на чёрные полосы изоленты, которыми был размечен путь для операторов.
Она заблудилась, и если сказать по правде, то она всегда терялась в больших зданиях. Её мир — это рифмованные строчки, шуршание страниц и тихий свет настольной лампы, а здесь, в этом лабиринте из бетона и чёрного бархата кулис, она чувствовала себя муравьём в перевёрнутом стакане.
Она пришла сюда из-за подруги, что работала ассистентом по костюмам и умоляла помочь с какой-то бумажной волокитой. Всё давно кончилось, а Юна осталась. Тихая и привлечённая странной, почти болезненной красотой пустой съёмочной площадки. Она любила такие места, ведь в них всегда было больше правды, чем в готовом продукте.
Коридор сужался, свет ламп дневного света под потолком становился всё более тусклым и желтоватым, как старые фотографии. Юна завернула за угол и остановилась.
В конце коридора, в пятне серебристого света, падающего откуда-то сверху, стоял ОН.
Сначала она увидела огромные чёрные крылья, сложенные за спиной, как у ястреба перед атакой. Перья выглядели, как что-то более тяжёлое и текучее, похожее на застывшую смолу, в которой запутались осколки зеркал. Они были живыми: слегка подрагивали, переливались, и в них, как в глубине колодца, отражался тусклый свет.
Через минуту она рассмотрела и его. Широкие плечи, узкая талия, опасная плавность мышц под пиджаком. Красивые волосы цвета воронова крыла падали на глаза, а взгляд из-под них был тяжёлым и каким-то гипнотическим. Он смотрел прямо на неё, и в его позе не было ни капли удивления.
Он знал, что она здесь. Юна сделала шаг назад. Она испугалась того, как сильно, почти до ломоты в костях, он ей нравился. Больно красивый, как стих, который ты не можешь дописать, потому что каждое слово кажется недостаточно хорошим.
Тёмный ангел? Мысль пришла сама собой, именно таким она всегда и представляла Люцифера до грехопадения: прекрасным, гордым и одиноким в своей силе.
Крылья за его спиной снова дрогнули. Одно перо сорвалось и, кружась, упало к его ногам, превратившись в лужицу чёрного дыма.
— Ты не кричишь, — сказал он.
Голос низкий, с хрипотцой, как у человека, который только что проснулся или отключил микрофон после долгого концерта.
— А должна? — вопрос вырвался раньше, чем Юна успела подумать.
Он сделал шаг к ней, и пол под его тяжёлыми ботинками даже не скрипнул. Он двигался бесшумно, как хищник, как само воплощение опасности, которое не нуждается в звуковых эффектах.
— Обычно кричат или падают в обморок. Или начинают читать молитвы. — Он остановился в метре от неё, наклонил голову, и пряди волос упали ещё ниже, почти закрывая правый глаз, но левый, чёрный и блестящий, как мокрая галька, не отпускал её ни на секунду. — А ты стоишь и смотришь. Как… — он замолчал, подбирая слово, — как на идеальный закат или прекрасное море.
— Я поэт, — сказала Юна, и собственный голос показался ей чужим, слишком тонким и звенящим в этой тяжёлой тишине. — Я привыкла смотреть на необъяснимое и не искать объяснений. Иногда красота не требует логики.
«Он похож на стихотворение Мильтона – Потерянный рай», — подумала она, но, конечно, не сказала этого вслух.
Чонгук сделал ещё один шаг. Он был так близко, что она чувствовала его тепло и запах. Гроза, озон, дорогой табак (хотя он не курил, она знала это из интервью, которые даже не читала, но почему-то помнила) и что-то живое. Запах альфа-самца, который не нуждается в доказательствах своей силы.
Он аккуратно, почти невесомо, взял её за локоть. Его пальцы, с выпуклыми венами и чистыми, аккуратными ногтями, сомкнулись вокруг её руки. Так, как берут хрупкую вещь, которую боишься уронить. Контраст между его грубой, опасной внешностью и этим бережным жестом был настолько сильным, что у Юны перехватило дыхание.
— Ты не знаешь, кто я? — спросил он, и в его голосе, наконец, появилась нотка... неуверенности или уязвимости? — Серьёзно? Совсем что ли?
— Чонгук, — ответила Юна и почувствовала, как его пальцы на её локте чуть дрогнули. — Я знаю, кто ты, но я не понимаю, зачем ты сейчас здесь... с ними.
Она кивнула на крылья. Они шевельнулись, зашуршав, как прекрасный чёрный шёлк.
— Это для клипа, — его хватка стала чуть крепче, словно он боялся, что она исчезнет. — «Standing Next to You». Ты слышала? Нет, не слышала. Ты же поэт. Вы слушаете тишину.
— Иногда и музыку, — возразила она.
Он вдруг улыбнулся, но не той ослепительной, идеальной улыбкой, которой улыбается с обложек, а другой – спокойной, почти смущённой, той, что делает красивых людей уязвимыми и еще более прекрасными.
— Ты странная, — сказал он. — Ты смотришь на меня так... будто я не икона K-pop, а персонаж твоих стихов. Неужели тебе не интересно? Потрогать? Ущипнуть? Убедиться, что я настоящий?
— Ты пахнешь, — сказала Юна и только сказав это, поняла, как глупо это звучит. — Я имею в виду... у тебя есть запах. Значит, ты настоящий. Привидения пахнут пылью и формалином, а ты пахнешь грозой.
Чонгук замер, а потом запрокинул голову и раскатисто рассмеялся, совершенно неуместно в этой тишине. Смех у него был такой же, как он сам, такой же мощный и заразительный.
— Грозой, — повторил он, всё ещё улыбаясь. — Мне никто не говорил, что я пахну грозой. Обычно говорят «дорогим парфюмом» или «мужским одеколоном», а ты говоришь — гроза.
Он всё ещё держал её за локоть. И теперь, большим пальцем, медленно, едва ощутимо, начал водить по внутренней стороне её руки, по тому месту, где кожа особенно тонкая, и где пульс бьётся сильнее всего.
— Ты не боишься меня? — спросил он, и его голос стал ниже, интимнее. — Я же... звезда. Я могу быть грубым, и не умею быть аккуратным с вещами.
— С вещами — может быть, — ответила Юна, и её голос, к её собственному удивлению, не дрожал. — Но со мной ты аккуратен. Ты взял меня за локоть, а не схватил за запястье. Ты смотришь в глаза, а не раздеваешь взглядом. Ты... слушаешь то, что я сейчас тебе говорю.
Он долго смотрел на неё. Так долго, что она успела сосчитать до десяти по ударам собственного сердца, которое колотилось где-то в горле.
— Пойдём, — сказал он вдруг, и, не спрашивая разрешения, крепко перехватил её руку, теперь уже за запястье, и потянул за собой.
— Куда? — спросила Юна, но послушно сделала шаг за ним.
— Ко мне. В гримёрку, — он обернулся на ходу, и в его глазах горел тот самый безумный огонёк, который она видела разве что у героев Достоевского. — Там нет камер, есть диван, и я сниму эти дурацкие крылья, потому что они уже отдавили мне полспины. А потом мы поговорим: о стихах, грозе и о том, почему ты смотришь на меня так, будто я уже написан, но ещё не прочитан.
Он шёл быстро, но соразмерял шаг с её. Тащил за собой, но оглядывался, проверяя, не споткнулась ли она, не больно ли ей. Такой тактильный и заботливый, несмотря на всю свою показную грубость.
Юна смотрела на его широкую спину, на то, как под тканью пиджака перекатываются мышцы, на чёрные крылья, которые переливались, словно шелковые, и оставляли едва заметные, моментально тающие перышки по всему коридору.
Он вёл её сквозь лабиринт, и она ему не сопротивлялась, потому что впервые за долгое время ей не хотелось анализировать, записывать или рифмовать. Ей хотелось просто идти за этим тёмным ангелом с нежными пальцами.
***
Гримёрка оказалась не такой, как она представляла. Здесь не было никакого бардака с костюмами, пыльной косметики на столах иди переполненных мусорок со спонжиками и бутылочками мицелярки. Всё чётко, как будто стерильно, почти больнично чисто. Пахло здесь дорогим деревом, как в старых библиотеках, и тем же грозовым запахом, который исходил от него. Чонгук грубо захлопнул дверь ногой, не выпуская из рук её запястье. Только теперь, в этом замкнутом пространстве, Юна поняла, насколько он на самом деле большой и широкий. Плечи занимали полкомнаты, и когда он повернулся к ней, ей пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо. — Садись, — кивнул он на кожаный низкий диван. — Стой, — поправил себя и усмехнулся какой-то до одури пошловатой усмешкой. — Звучит как приказ, а я не приказываю – предлагаю. Присядь, пожалуйста. Я сейчас. Он отпустил её руку, и на запястье осталось ощущение чужого тепла. Чонгук отошёл к противоположной стене, где стоял массивный деревянный стул, и начал возиться с креплениями крыльев. Юна осторожно села на диван, на самый край, сложив руки на коленях, и смотрела. Это было завораживающе. Он снимал крылья так, как раздевают любимую женщину: медленно, с чувством и толком. Металлические зажимы щёлкали, освобождая лямки, чёрный шёлк и смола скрежетали, сползая с его плеч. Он морщился, когда пластик касался ушибленных мест, и тихо ругался на корейском, которого она не понимала, но который звучал из его уст, как музыка. Крылья упали на пол с глухим, тяжёлым стуком, и комната сразу стала больше, а свет — ярче. Слава богу, но Чонгук стал менее похожим на архангела и более — на человека. Он повернулся к ней, потирая плечо, и устало, но довольно улыбнулся. — Фух, можно выдохать. Терпеть их не могу. Очень красивые, но вес адский, и вечно цепляются за всё. На прошлой неделе я зацепил ими дверной косяк и чуть не вырубился. Он подошёл к дивану и, не спрашивая разрешения, рухнул рядом, в самую середину, заняв две трети сиденья. Пружины жалобно скрипнули, и тут же его горчая рука, легла на спинку дивана, за спиной Юны. Не касаясь, но обозначая границу и своё присутствие. — Ты пьёшь что-нибудь? — спросил он, поворачивая голову и теперь их лица разделяли какие-то жалкие тридцать сантиметров. — Воду, — ответила Юна. — Воду так воду. — улыбнулся он, пожимая плечами. Он потянулся к мини-холодильнику, и пиджак натянулся на его спине, обрисовывая каждый позвонок, каждую мышцу. Юна отвела взгляд, и тут же поймала себя на том, что снова смотрит: не могла оторваться. — Вот, — он протянул ей обычную, пластиковую бутылку, с этикеткой, которую она не прочитала. Их пальцы соприкоснулись, его такие горячие и сухие, а её — прохладные и немного влажные от волнения. — Ты дрожишь, — сказал он, не спрашивая. — Тебе холодно? — Нет, — солгала Юна. — Врёшь. — Он улыбнулся, и в этой улыбке не было осуждения, только констатация. — Твои ресницы тоже дрожат. Я же вижу. Он поднял руку и большим пальцем, тем же самым, которым в коридоре водил по её локтю, провёл по её скуле. Один раз, едва касаясь. — Не бойся, — сказал он, и голос его стал низким, обволакивающим. — Я не кусаюсь. Если только ты не попросишь. Юна замерла, сердце заколотилось где-то в горле. И она боялась, что он слышит этот бешеный ритм. — Ты говорил, что много шутишь, — сказала она, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — А ты говорила, что поэт, — парировал он. — Поэты любят шутки, ведь в них – настоящая жизнь. Он откинулся на спинку дивана, и его рука, наконец, уверенно легла ей на плечо. — Расскажи стих, — попросил он. — Что? — Стих. Можно твой или любимого поэта. Я хочу послушать, как ты читаешь. У тебя голос... — он запнулся, подбирая слово, — колючий, как ёлка, но приятный. Как ёлка, когда она пахнет. Юна хотела сказать, что она не читает стихи незнакомцам. Что это интимно и требует доверия, которого между ними нет, но он смотрел на неё так, будто от её ответа зависела его жизнь. Внимательно и терпеливо, как человек, который умеет ждать. — Хорошо, — сказала она. — Только один. Она закрыла глаза, потому что в темноте под веками легче находить слова. Твои руки боль и копоть, Крылья - чёрная луна, Здесь так тихо, что слышна вода, Капли раз за разом срываются, свобода. Здесь нет пепла и огня, Но ты горишь не первый час, Скажи мне, только один раз. Я промолчу и не отвечу, Ты скажешь снова, Я пойду навстречу. Руки нежны, боли нет, Речи слышны, авторитет, Сладок голос, силен момент, В слоумейтов веришь или нет? Она замолчала и открыла глаза. Чонгук сидел, не двигаясь, лицо его было серьёзным, без тени улыбки. А в черных глазах, горело что-то, от чего у Юны пересохло во рту. — Навстречу? — спросил он хрипло. — Я не закончила, — ответила она. — Я не знаю, чем ты станешь для меня. Пока. Он медленно, очень медленно наклонился к ней и теперь их лица разделяли несколько сантиметров. Она чувствовала его теплое дыхание, с мятным привкусом. — А хочешь узнать? — прошептал он. — Боюсь, — честно ответила Юна. — Я тоже, — сказал он. — Я никогда не встречал никого, кто смотрел бы на меня как на стихотворение. Всегда как на бренд, игрушку или мечту. А ты смотришь... как на человека, который случайно отрастил крылья. Он медленно и ласково провёл пальцами по её волосам, от корней до кончиков. — Можно я поцелую тебя? — спросил он. Это было так неожиданно: этот вопрос, эта осторожность, это «можно» от человека, который мог бы просто взять. Юна не нашла слов и просто кивнула. Его губы коснулись её губ, сначала невесомо, как перо с его крыльев, как тот сценарий, с которого всё началось. Он целовал её так, будто пробовал на вкус, изучая, привыкая. А потом, когда она не отстранилась, когда её рука сама легла ему на затылок, запуталась в его волосах, поцелуй изменился. Стал глубже, настойчивее. Он притянул её к себе, одной рукой обхватив за талию, и Юна почувствовала его грубую, но бережную силу. Он сжимал её так, будто боялся сломать, но в то же время, никак не мог отпустить. — Ты пахнешь цветами, — прошептал он ей в губы. — И старой бумагой, как книги. Он отстранился, заглядывая в её глаза. Его зрачки расширились, дыхание сбилось. — Юна, — сказал он, впервые назвав её по имени. — Я хочу тебя, не только сейчас и не только здесь, но давай начнём с «сейчас» и «здесь». Хорошо? — Хорошо, — прошептала она. И он улыбнулся ей, той самой тёплой, уязвимой улыбкой, которая делала его похожим не на мировую звезду, а на мальчишку, который только что получил самый дорогой подарок.***
Он целовал её так, будто хотел запомнить наизусть: каждый миллиметр, каждый вздох, каждый звук, который она издавала. Его губы скользили по её губам, по подбородку, по шее — туда, где бился пульс, и Чонгук замирал, чувствуя этот бешеный ритм под своей щекой. — Твоё сердце, — прошептал он, прижимаясь губами к яремной впадине. — Оно бьётся как колибри. — Это ты виноват, — ответила Юна, и её голос сел, стал ниже, почти таким же хриплым, как у него. Он усмехнулся, прямо в её кожу, и она почувствовала вибрацию. — Я только начал. Его руки... Эти большие, сильные руки, которые держали микрофоны, переключали тумблеры, сжимали руль мотоцикла, сейчас были до боли нежными. Они гладили её спину через тонкую ткань футболки, вычерчивая круги, поднимаясь выше, к лопаткам, и опускаясь ниже, к талии. — Ты вся дрожишь, — сказал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. — Я тебя пугаю? — Нет, — Юна покачала головой, и прядь волос упала ей на лицо, Чонгук аккуратно, очень аккуратно убрал её за ухо. — Я... я никогда не была с таким, как ты. — С каким? — его бровь поползла вверх, вопрос прозвучал почти вызовом, но в глазах плясали смешливые искры. — С красивым? С знаменитым? С тем, у кого есть крылья? — С ангелом, — просто ответила Юна. Чонгук замер и улыбка медленно сползла с его лица, уступая место пониманию, нежности и, кажется, благоговению. — Я буду аккуратным, — сказал он. — Я умею, когда хочу. — А ты хочешь? — Юна, — он взял её лицо в ладони, как будто держал самую хрупкую вещь в мире. — Я хочу тебя так, что у меня внутри всё переворачивается. Я хочу не просто... Я хочу запомнить каждую секунду. Я хочу, чтобы ты потом написала об этом стих – самый лучший и честный. Он поцеловал её в уголок губ, в щёку, в закрытое веко. — Я хочу быть твоей музой, хотя бы на одну ночь. — На одну? — переспросила она. Он замер, а потом улыбнулся. — Хотя бы на сегодня, а завтра — посмотрим. Он поднялся с дивана, одним плавным, почти кошачьим движением, и потянул её за собой. Юна встала, хоть ноги и дрожали, но она держалась, цепляясь за его руку, как за спасательный круг. — Идём, — сказал он, ведя её к двери в дальнем конце гримёрки, которую она сначала приняла за стену. — Там кровать, типа спальня, для перерывов. Там будет удобнее. — Ты часто приводишь девушек в свою гримёрку? — спросила Юна, и в её голосе прозвучало то, чего она не хотела, а именно ревность. Такая глупая и неуместная ревность к незнакомке, которой даже не существовало. Чонгук обернулся и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Никогда, — сказал он. — Ты первая. Он открыл перед ней дверь, и Юна шагнула в полумрак. Спальня оказалась маленькой, но широкая кровать, застеленная серым постельным бельём, спасала ситуацию. Было еще узкое окно, заклеенное чёрной плёнкой, а на стене — зеркало в полный рост, в котором отразились они двое. — Не смотри в зеркало, — попросил Чонгук, заходя следом и закрывая дверь. — Смотри на меня. И она послушалась. Он подошёл, взял её за руки, поднёс к своим губам и поцеловал каждую подушечку пальцев. — Если тебе станет больно, или страшно, или просто расхочется — скажи. Одно слово «стоп». И я остановлюсь. Обещаю. — Обещаешь? — переспросила Юна. — Клянусь своими крыльями, — серьёзно ответил он. — Которых, кстати, уже нет, но яклянусь. Она улыбнулась, впервые за весь вечер, так широко и свободно, без оглядки на то, как это выглядит. — Не надо крыльев. Просто будь собой. — Это самое сложное, — признался он. — Но для тебя – все, что угодно. Я попробую. Он наклонился и поцеловал её, но теперь иначе, без той животной жадности, что была минуту назад. Сейчас в его поцелуе была благодарность. Его руки скользнули под край её футболки, где кожа была особенно горячей. Он не торопился: гладил её живот, рёбра, талию, вычерчивая невидимые узоры, и каждый его жест говорил: «Ты — прекрасна. Ты — желанна. И ты — моя». Юна запустила пальцы в его волосы, такие мягкие и живые, и потянула, заставляя запрокинуть голову. Его кадык дрогнул, и она коснулась губами этого места, где под тонкой кожей билась его жизнь. Чонгук замер. Его дыхание стало глубже, прерывистее. — Юна, — выдохнул он. — Если ты будешь так делать, я не отвечаю за последствия. — А я и не прошу тебя отвечать, — прошептала она ему в кожу. Он подхватил её на руки, так легко, будто она весила не больше пустой коробки, и тут же опустил на кровать. Навис сверху, опираясь на локти, давая ей пространства и воздух. — Ты уверена? — спросил он в последний раз. — Уверена, — ответила Юна. И он начал раздевать её, сначала футболка. Он стянул её медленно, лаская каждый открывающийся кусочек кожи, целуя ключицы, плечи, ложбинку между грудью. Потом джинсы, с ними пришлось повозиться, но Чонгук справился, тихо ругаясь сквозь зубы и смеясь над собственной неловкостью. — Поэтессы носят самые неудобные джинсы в мире, — констатировал он, стягивая их окончательно и отбрасывая в сторону. — Поэтессы носят то, в чём им комфортно, — парировала Юна. — А сейчас тебе комфортно? Он замер, глядя на её тело, которое она всегда считала слишком обычным, слишком простым, не заслуживающим внимания. Но в его взгляде не было разочарования, только жадное, почти болезненное восхищение. — Ты прекрасна, — выдохнул он. — Как... как стихотворение, которое я наконец понял. Он стянул сввой пиджак, футболку через голову, и Юна впервые увидела его торс, во всей его опасной красоте: широкие плечи, узкая талия, мышцы, перекатывающиеся под кожей при каждом движении. Его сложные татуировки, как карты неизведанных миров, обвивали руки, плечо. Он был прекрасен. И он был её на эту ночь, а может быть, и дольше. Чонгук наклонился и поцеловал её живот, пупок, ещё ниже. Юна выгнулась, закусила губу, чтобы не закричать, когда его язык коснулся того места, которого никто и никогда не касался так трепетно. — Не молчи, — прошептал он, поднимая голову. — Я хочу слышать тебя. — Я... я не умею, — выдавила Юна. — Научишься, — улыбнулся он. — Я помогу. Он снова опустил голову, и мир вокруг неё рассыпался на миллион осколков: на звуки, запахи, ощущения, которые невозможно было описать словами, но которые она потом, обязательно, попытается записать рифмами и метафорами. Самыми честными строчками в своей жизни. Чонгук ласкал её долго, терпеливо, доводя до грани и отступая, снова приближаясь и снова замирая. Он изучал её тело как сложнейший инструмент, и каждое его прикосновение было нотой в мелодии, которую они сочиняли вдвоём. — Пожалуйста, — прошептала Юна, когда больше не могла терпеть. — Что пожалуйста? — его голос был низким, хриплым, почти неузнаваемым. — Не останавливайся. Он поднялся над ней, нависая всем телом, и убрал волосы с её лица. — Я и не собирался, — сказал он и медленно, плавно вошёл в неё. Останавливаясь на каждом сантиметре, давая ей время привыкнуть, приспособиться и принять его. Юна вскрикнула, но не от боли, а от полноты, от того, как он заполнил её всю, без остатка. Его руки сжимали её бёдра, его дыхание обжигало шею, его шепот... На корейском, которого она не понимала, но который чувствовала каждой клеточкой, звучал как молитва. Он двигался в ней, то плавно, почти невесомо, то резко, глубоко, заставляя её выгибаться и царапать его спину. Он менял ритм, скорость, угол, смотрел на неё сверху вниз горящими глазами и улыбался. — Ты чувствуешь? — прошептал он. — Ты чувствуешь, как я тебя хочу? — Да, — выдохнула Юна. — Да, не останавливайся. Пожалуйста. — Не остановлюсь, — пообещал он. — Даже если ты попросишь. Он ускорился и Юна потеряла счёт времени, потеряла себя, потеряла всё, кроме его рук, губ и его дыхания. Она растворилась в нём, как строчка растворяется в стихотворении, становясь частью целого, теряя свою отдельность, но обретая новый, более глубокий смысл. Её громкий, срывающийся крик, разбился о стены маленькой спальни, а следом раздался его низкий стон, похожий на рык, который затих где-то у её плеча. Он упал на неё, тяжелый, мокрый от пота, и замер, прижимаясь щекой к её груди. Сердце колотилось под его щекой, так же бешено, как и её собственное. — Ты в порядке? — спросил он, не поднимая головы. — Я... — Юна провела рукой по его волосам. — Я не знаю. Я... никогда не... — Знаю, — он поцеловал её в сердце. — Я всё знаю, и мне жаль, что первый раз был в такой обстановке, но я не жалею, что это был я. Он перекатился на бок, притягивая её к себе, укутывая в свои объятия, как в одеяло. — Поспи, — сказал он. — А утром я сделаю тебе кофе, и мы поговорим. Юна хотела сказать, что он опасное и завораживающее электричество, но она устала, а слова не шли. Она закрыла глаза и провалилась в темноту, пахнущую грозой и терпким деревом. И во сне ей показалось, что его крылья снова выросли за его спиной, укрывая их обоих от этого опасного мира. Ненадолго, но достаточно, чтобы почувствовать себя в безопасности.***
Свет пробивался сквозь окно, делая комнату похожей на проявленную фотографию, такую слишком контрастную и резкую, но настоящую. Юна открыла глаза и первым делом увидела его. Чонгук спал на спине, раскинув руки, заняв три четверти кровати. Его лицо было расслабленным, почти детским, длинные, тёмные ресницы лежали на щеках, губы приоткрыты, на его груди — её ладонь. Она не помнила, когда положила её туда, но не убрала. Он был красив так, что у неё сжалось сердце. Она осторожно, очень осторожно, попыталась выбраться из его объятий, но Чонгук, даже во сне, рефлекторно притянул её к себе, бормоча что-то неразборчивое по-корейски. — Я только за кофе, — прошептала Юна, хотя он не мог её слышать. Он замер, потом открыл глаза. В них не было сонной мути, только ясность и внимание. — Сбегаешь? — спросил он хрипло. — Нет. Просто... мне нужно подумать. — О чём? — он приподнялся на локте, и простыня сползла, открывая его торс: весь в красных полосах от её ногтей. Юна покраснела и отвела взгляд. — О том, как написать это, чтобы было не пошло, но честно. Чонгук усмехнулся и успокивающе провёл рукой по её спине. — Пошло — это когда без чувств, а у нас с чувствами. Так что не бойся – напишешь. Он выбрался из кровати, потянулся, хрустнув позвоночником, и Юна впервые увидела его полностью без одежды. Он был... человеком. Уставшим, немного несуразным в своей утренней неловкости, с забавными следами от простыни на щеке. — Кофе, — сказал он и направился к маленькой кофе-машине в углу комнаты. — Ты сказала, я запомнил. Он возился с кофе-машиной, и Юна смотрела на его спину, на лопатки, которые двигались под кожей, как крылья. Те самые крылья, которые он снял, но их тень, казалось, осталась с ним навсегда. — Чонгук, — позвала она. — М-м-м? — он обернулся. — Ты правда впервые привёл сюда девушку? Он замер, поставил чашку на столик, подошёл к кровати, сел на край, глядя на неё сверху вниз. — Правда, — сказал он без тени улыбки. — Я не врал. Я редко вру, и только когда это необходимо. — А сейчас необходимо? — Нет. Сейчас нет. Сейчас я хочу, чтобы ты осталась, хотя бы на завтрак. Он вернулся и протянул ей чашку с горячим кофе. Идеальным. — А потом? — А потом как ты захочешь. Я научусь ждать. Поэтессы, говорят, того стоят. Юна сделала глоток и посмотрела на него поверх чашки. На этого огромного, опасного, пошлого и одновременно такого нежного мужчину. На того, кто смотрел на неё так, будто она была стихотворением, которое он выучил наизусть. — Останусь, — сказала она. — На завтрак. — А на обед? — в его глазах снова зажёгся тот самый безумный огонёк. — Посмотрим, — улыбнулась Юна. — Я же поэт, люблю открытые финалы. Чонгук громко и раскатисто рассмеялся, заполняя собой всю маленькую комнату, разбивая тишину в осколки, как свет разбивает тьму. А за его спиной, на секунду, Юне почудилась тень крылье, и она знала, что теперь они будут сниться ей каждую ночь.
