Гордость отца
15 июня 2026 г., 19:42
Прах и пепел Улья Виндхельм ещё не осел на зубчатые стены, а ворота монастыря Ордена Пресвятой Девы-Мученицы уже рухнули, вывороченные плазменным огнём. Грохот падающей стали смешался с последними, захлёбывающимися гимнами Адепта Сороритас, которые все еще доносились из устаревших репродукторов. Внутренний двор, где Мираэль когда-то училась держать меч, превратился в сцену для бойни. Её воины — бывшие сестры, чьи доспехи из чернённого серебра теперь пестрели рунами Слаанеш, — двигались с жуткой, пластичной грацией, несвойственной тем, кто служит Трупу на Троне. Ее собственный Темный поход был в самом разгаре.
Мираэль ступала по знакомым коридорам, и каждый шаг звоном шпор отдавался в висках. Запах ладана мешался с запахом свежей крови и озоном от разрядов болтеров. Она помнила эти витражи. В детстве ей казалось, что Император, изображённый на них, смотрит с укором. Теперь она видела лишь трещины в стекле и то, как осколки осыпаются на мраморный пол, словно ледяные слёзы.
У алтаря, где она впервые причастилась, добивали последних защитниц. Огромный культист в изодранном хитоне, размахивая цепным топором, замер, пропуская свою повелительницу. Мираэль не смотрела на трупы. Она искала не мести. Она искала завершения.
Её свита — четверо Падших Сестёр, чьи шлемы скрывали выжженные на щеках знаки Принца Удовольствий, — вышла из бокового прохода, ведущего к старым кельям наставников. Вид у них был встрепанный. У одной на наплечнике зияла глубокая вмятина, у другой был сломан клинок силового меча.
— Что случилось? — голос Мираэль прозвучал ровно, но в нём вибрировала угроза. Эхо разнесло звук под готическими сводами разоряемого монастыря.
Падшая Сестра, бывшая канонисса Прециоза из ордена Серебряного покрова, которая, со своими сестрами поклялась остановить Мираэль, а ныне служила ей, выступила вперёд. Даже в падении она сохраняла остатки выправки.
— Госпожа, — произнесла она, и дыхание её сбивалось. — Мы нашли его. В северной башне, в келье Слепого Псаломщика.
— И? Он мёртв? — спросила Мираэль, и кончики её пальцев, затянутых в сиреневую кожу перчаток, слегка дрогнули. В ее темной душе шевельнулась ярость, ведь гордыня, ее извечный бич, буквально заорала, что эта келья — самое отвратительное место во всем монастыре, и негоже ее бывшему наставнику там пребывать.
— Он жив. И... мы не смогли его одолеть, — призналась Прециоза с ноткой стыда. — Он убил десятерых. Обычной деревянной тростью. Тех, кто остался, он попросил отвести его к тебе. Мы хотели связать его, но...
— Но? — Мираэль хищно прищурилась, наслаждаясь замешательством своих воинов. Слаанеш любит такие моменты — смесь боли, стыда и страха на лицах тех, кто считает себя сильным.
— Он не сопротивлялся. Он пошёл сам. Он... улыбался, госпожа.
В маленькую, вычищенную до стерильной пустоты келью Мираэль вошла одна. Пахло старыми книгами, воском и немощным, почти прозрачным телом.
Старик сидел на простой деревянной скамье. Его руки, покрытые старческими пятнами и узлами вен, спокойно лежали на коленях. Рядом, прислонённая к стене, стояла та самая трость из железного дерева с навершием в виде аквилы — ныне треснувшей. Он был облачён не в парадные ризы духовника-исповедника, не в боевые одеяния Адептус Министорум, а в грубую серую рясу послушника, выданную ему из милости после того, как его лишили сана за «еретическое воспитание сироты номер 77-0-99».
Он поднял голову. Глаза, затянутые бельмами катаракты, смотрели сквозь неё и в то же время прямо в душу.
— Мираэль, — сказал он. Голос был сух, как пергамент, но все еще звучен, глубок и властен. В нём не было ни страха, ни мольбы. Только констатация факта.
— Отец, — ответила она. Слово сорвалось с губ прежде, чем она успела подумать. Она ненавидела себя за это секундное тепло в груди.
Он покачал головой и улыбнулся — той самой улыбкой, которую она помнила с детства, когда ей удавался особо сложный фехтовальный пируэт.
— Ты пришла сжечь это место. Хорошо. От старого хлама надо избавляться, он только коптит небо и портит вид.
— Ты не ранен, — заметила Мираэль, игнорируя философию, которую столь обожал ее старый наставник. — А я слышала, что мои воины умирали с трудом.
— Мальчики и девочки совсем не умеют держать дистанцию, — проворчал старик. — Всё им кажется, что мускулы решают. А тут нужна работа ног. Я же учил тебя, помнишь? Пятка, носок, разворот корпуса.
Он говорил о хаоситах, убивших десятки тысяч людей в улье, о ее элитных войсках, как о нерадивых учениках схолы.
— Ты знаешь, зачем я здесь, — произнесла Мираэль, и её правая рука легла на рукоять изогнутого клинка, чьё лезвие пело голосами соблазнённых ею душ. — Я пришла уничтожить всё, что связывало меня с Ним. Включая тебя.
Старый наставник поднял руку, призывая к тишине. В этом жесте было столько властности, что даже иной космодесантник, наверное, замер бы на мгновение.
— Подожди, дочь. Успеется. Твой меч всегда будет при тебе, а я свой уже вряд ли подниму — стар стал, спина болит, — он хмыкнул. — Но уйти молча, как побитая собака, я не могу. Ты знаешь правила этого монастыря, пусть теперь он и пропитан твоей ересью и кровью павших.
Он нащупал трость, резко стукнул ею об пол. Звук вышел сухой, как выстрел стаб-пистолета.
— Встань в позицию.
Мираэль не шелохнулась. По её жилам бежал огонь Слаанеш, требующий немедленного экстаза убийства. Но любопытство — вот истинный дар Темного Принца — пересилило.
— Ты собираешься драться со мной? — спросила она с ноткой брезгливого удивления.
— Нет, глупая. Драться я с тобой не буду. Я буду тебя экзаменовать. Как в старые добрые времена, — он встал. Медленно, с хрустом в коленях, но спина его выпрямилась, как ствол векового древа, которое перестал гнуть груз прожитых лет. Слепые глаза уставились в потолок, но трость в его руке заняла идеальную позицию «третьей защиты», классической школы боя на цепных мечах.
— Я слышал о твоих... подвигах, Мираэль, — продолжал он. — Говорят, ты сражалась с сержантом Космодесанта Хаоса и вышла победительницей. Говорят, ты целовала демонов и осталась в своем уме. Гордятся родители успехами детей, не важно, в какой грязи эти успехи достигнуты. Ты — величайшая дочь человечества. Моя дочь. Я горжусь тобой.
В горле Мираэль встал комок, который она немедленно сожгла в топке ненависти. А душе ее поднялась самая настоящая буря.
— Но, — старик поднял указательный палец, — я хочу убедиться, что ты не разучилась думать головой. Твой Бог — бог излишеств. Он дарует скорость и силу, от которой кружится голова. Но настоящий танец клинка — это мысль. Покажи мне, чему я тебя учил. Убей меня красиво. Убей меня так, чтобы я, представ перед Золотым Троном, мог сказать Ему: «Видал, какую ученицу я воспитал? А Ты её проглядел, Дурак На Троне».
Мираэль усмехнулась. Усмешка вышла кривой, хищной, но в ней мелькнула искра того самого азарта, который горел в ней, тогда еще маленькой девочке, когда ей впервые дали в руки деревянный меч.
— Ты богохульствуешь, наставник, — рассмеялась Мираэль, обнажая клинок. Лезвие запело громче, предвкушая кровь праведника.
— Это единственная привилегия глубокой и искренней веры, дитя моё, — ответил он, улыбаясь. — Истинно верующий может позволить себе говорить с Богом как с равным.
Она сделала шаг. Он поднял трость.
В тесной келье, где пахло временем и ладаном, начался последний урок. Где-то внизу гремел бой, рушился мир Империума, а здесь старый слепой еретик и юная чемпионка Хаоса встали в стойку. И Слаанеш, наблюдавший за этим из глубин Варпа, улыбнулся. Ибо не было зрелища прекраснее, чем искренняя, хоть и обречённая, гордость отца за своё чудовищное дитя.
***
Звон стали о камень пронесся по келье, но места двум фехтовальщикам в ней катастрофически не хватало. Трость наставника гудела, рассекая спертый воздух, а демонический клинок Мираэль выл на одной пронзительной ноте, словно скрипка в руках безумного виртуоза. — Тесно, — бросила Мираэль, уклоняясь от колющего выпада, от которого у обычного воина вылетел бы глаз. Старик бил вслепую, но бил туда, где она находилась мгновение назад. — В зал, — согласился он, не сбавляя темпа. — Там просторнее. И акустика лучше. Он выскользнул в коридор, и его шаги были легки, как у юноши, хотя кости наверняка молили о пощаде. Мираэль последовала за ним, как хищник, преследующий раненую, но смертельно опасную дичь. Её свита — Прециоза и остатки отряда — следовали на почтительном расстоянии, не смея вмешиваться. На их лицах застыла смесь благоговейного ужаса и растерянности. Светская беседа во время дуэли с благословлённой Слаанеш воительницей — такое могли позволить себе только равные или безумцы. Они ворвались в центральный зал Святой Люции. Это было огромное, залитое багровым светом от аварийных люменов пространство. В дальнем его конце, на десятиметровой высоте, возвышалась статуя Императора. Мраморный лик Владыки Человечества смотрел вниз со скорбным величием, простертая длань словно благословляла резню, что учинили здесь хаоситы. Пол был устлан ковром из осколков витражей и гильз. Старый наставник остановился точно под статуей. Он поднял незрячие глаза к мраморному лицу, затем перевёл взгляд туда, где стояла она, и его покрытое морщинами лицо озарила тихая улыбка. — Вот здесь. Император будет нашим единственным зрителем. Ему, думаю, будет интересно. Он всегда любил хороший бой. — Ты вновь богохульствуешь, старик, — Мираэль приняла низкую стойку, хищно поведя клинком. Лезвие отразило багровый свет, и по нему пробежали змеящиеся руны Хаоса. — Истинная вера не боится слов, дитя. Она боится только слабости духа, — ответил он и атаковал. Бой начался. И это был не просто обмен ударами. Это была симфония смерти. Старик прыгнул вперед с проворством, которого не ожидаешь от дряхлого тела. Трость, простое дерево, описала ослепительную дугу, целя в висок. Мираэль парировала клинком, но дерево выдержало касание демонической стали, лишь высекло сноп изумрудных искр. — Неплохо, ученица. Реакция всё ещё звериная, — похвалил он, отступая на полшага и тут же делая ложный выпад в колено. — Твоя трость должна была рассыпаться в прах, — ответила она, крутанувшись на пятке и обрушивая на него удар сверху. Старик отбил его плоскостью трости, перенаправив энергию удара в пол. Мраморная плита под ним пошла трещинами. — Вера, дочка. Вера творит чудеса пострашнее твоих колдовских штучек, — он хмыкнул и внезапно перешёл в агрессивную серию. «Мельница» — приём, который она знала с семи лет. Удар в корпус, перевод в голову, подсечка. Всё это он проделал с закрытыми глазами, ориентируясь лишь на дыхание Мираэль и шелест её плаща, едва заметное поскрипывание ее силовой брони. Хаоситы, наблюдавшие из арки входа, затаили дыхание. Прециоза сжимала в руке болтер, но была не в силах пошевелиться. Старик танцевал. Он танцевал с демоницей, которую воспитал, и пока что не проигрывал. Мираэль поняла, что простой силой его не взять. Он был частью её прошлого и знал каждое её движение, потому что сам учил им. Она улыбнулась про себя. Значит, нужно двигаться иначе. Так, как учил он, а не как диктует Слаанеш. — Ты стал медленней, наставник, — сказала она, блокируя коварный укол в горло. — А ты стала болтливей, — парировал он, уворачиваясь от рубящего удара, который с визгом варпа, заточенного в ее клинке, рассёк подол его рясы. — Но я рад. Ты всегда была молчуньей. А битва требует разговора, иначе это просто мясорубка. Она сменила тактику. Теперь она не пыталась сокрушить его грубой силой демонического клинка. Она закружилась вокруг него, используя ту самую работу ног, которую он так восхвалял. Пятка-носок, перекат, уход в тень. Её движения стали завораживающе красивы и непредсказуемы. Слаанеш нашептывал ей на ухо ритм, и она двигалась в такт этому адскому пульсу. Старик отражал удары, но дыхание его становилось тяжелее. Трость мелькала всё ещё быстро, но каждый блок заставлял его мышцы ныть. Он понимал — это конец. Она дала ему возможность умереть в бою, а не на коленях. — Скажи мне, Мираэль, — прохрипел он, когда очередной её выпад срезал давным-давно потускневшую аквилу с наплечника его робы, — ты счастлива? Вопрос был настолько неожиданным, что она почти сбилась с шага. — Счастье? — переспросила она, клинок её описал сложную траекторию и рассёк ему щёку. Кровь капнула на белый мрамор. — Я служу Темному Принцу. Я испытываю экстаз битвы, наслаждение от совершенства момента. Это больше, чем любое «счастье», что мог дать мне Труп на Троне. — Это не ответ, дочь, — старик воспользовался её заминкой, и его трость просвистела в миллиметре от её горла, Мираэль смогла уклониться от смертельного удара лишь благодаря жуткой гибкости её позвоночника. — Экстаз — это вспышка. А счастье — это когда ты вечером смотришь на закат и понимаешь, что всё сделал правильно. — Я сожгла все закаты этого мира, отец, — рыкнула она, и её глаза полыхнули фиолетовым огнём. Теперь она атаковала всерьёз. Лёгкость ушла, уступив место убийственной мощи. Раз. Удар, от которого трость жалобно треснула. Два. Её левая когтистая перчатка оставила борозды на стене за его спиной. Три. Она вонзила клинок в основание статуи Императора, вырывая огромный кусок мрамора и заставляя статую угрожающе закачаться. Наставник, теснимый к стене, тяжело дышал. Трость держалась на честном слове и его цепких пальцах. Он поднял голову, и слепые глаза его словно нашли свет. — Я горжусь тобой, Мираэль Саббатиэль, — сказал он спокойно и громко, перекрывая гул осыпающейся каменной крошки. — Несмотря ни на что. Ты лучшая ученица. Лучшая дочь. То, что ты выбрала не ту сторону в этой космической шахматной партии, делает меня печальным, но не отменяет правды. Ты — совершенство стали и духа. Он опустил трость, открываясь. Это был конец. Хаоситы позади зашептались. Прециоза смотрела на эту сцену, и в её пустых глазах впервые за много лет мелькнуло подобие воспоминания о Сестре Битвы. Мираэль занесла клинок. Лезвие пело о славе Слаанеш, о сладости убийства святого. — Прощай, отец, — прошептала она. Слово обожгло губы. Старый наставник улыбнулся в последний раз. — Не прощай. До встречи, дочка. Рано или поздно все фигуры возвращаются к игроку. Даже если игроки — Темный Принц и Бог-Император Человечества. Клинок вошёл точно в сердце, с тем изяществом и точностью, которой он сам её учил. Старик умер стоя, с улыбкой на лице. Кровь его, упав на мраморный пол, растеклась по выбоинам и трещинам, и в какой-то момент Мираэль показалось, что она складывается в очертания розы — символа Ордена Пресвятой Девы-Мученицы. Статуя Императора закачалась и с грохотом рухнула вниз, разлетаясь на миллионы осколков, погребая под собой тело последнего праведника этого павшего монастыря. Воины хаоса молчали. Мираэль стояла над обломками, и с её клинка стекала последняя капля крови наставника. Она заставила себя не чувствовать боли. Но где-то глубоко, в той части души, что ещё не принадлежала Слаанеш полностью, она знала — эта капля будет жечь её вечно.***
Мираэль стояла над руинами. Каменная крошка ещё оседала на её наплечники, а в воздухе висела густая тишина — такая бывает только там, где смерть уже собрала свою жатву. Падшие Сестры и культисты не решались приблизиться. Даже самый безумный из них чуял — сейчас лучше не двигаться. От её фигуры исходила такая концентрированная, абсолютная власть, смешанная с чем-то иным, что даже у самых ярых фанатиков перехватывало дыхание. Она развернулась. Лицо её было спокойно, как поверхность отравленного озера. Глаза горели всё тем же холодным фиолетовым пламенем, но в уголках, где-то на самой границе восприятия смертных, блеснула влага — и мгновенно испарилась, не оставив следа. — Всё кончено, — произнесла она звучным голосом, и эхо разнесло его под обвалившимися сводами. — Этот мир... он больше не дышит. Он пуст. Прециоза, всё ещё бледная после увиденного, шагнула вперёд и преклонила колено. За ней последовали остальные. Звук падающих на мраморную крошку наколенников был похож на сухой треск костра. — Куда теперь, миледи? — спросила она, не поднимая головы. Мираэль обвела взглядом зал. Её взгляд скользнул по пылающим гобеленам, по изуродованным алтарям, по багровым лужам, в которых отражался свет догорающих люменов. Она искала что-то... и не находила. Возможно, то, что она искала, исчезло навсегда вместе со стуком деревянной трости о каменный пол. — В Великую Игру, — ответила она наконец. — Здесь больше нечего делать. Грузите трофеи. То, что достойно внимания Принца. Остальное... сожгите. Сожгите дотла. Она пошла к выходу. Её шаги были всё так же легки — та самая выучка, которую она продемонстрировала в бою, теперь несла её прочь от обломков её прошлого. Проходя мимо Прециозы, она на мгновение остановилась. — И... Прециоза. — Да, госпожа? — Проследи, чтобы тело наставника не трогали. Пусть покоится под камнями своего Бога. Это... будет правильно. Приказ. Чистый, как лезвие. Но Прециозе, прослужившей Ордену много лет до её падения, показалось, что она услышала в нём трещину. Такую же трещину, какая пошла по мрамору. Мираэль вышла во внутренний двор. Небо над Ульем Виндхельм было красно-чёрным от пожаров. Пеплом сыпало так густо, что казалось — идёт снег. Она остановилась у фонтана, где когда-то маленькой девочкой поила птиц. Сейчас в нём плавал труп сестры-госпитальерки, и вода была черна от золы. Она подняла взгляд к небу. Где-то там, в варпе, на неё смотрел её Бог. Слаанеш. Тёмный Принц. Он жаждал последнего дара — эмоции, достойной завершения этой главы. И Мираэль дала её. Она не упала на колени. Она не зарыдала. Нет. Чемпионка Тёмного Принца не может позволить себе такой вульгарной слабости. Она просто положила ладонь на рукоять своего клинка и улыбнулась — той самой жуткой, прекрасной улыбкой, от которой у врагов кровь стыла в жилах. Я свободна, — промелькнула мысль в голове падшей сестры битвы. — Теперь по-настоящему. Всё, что связывало меня со старой жизнью, превратилось в пыль. Он дал мне этот последний урок. Он проэкзаменовал меня. И я сдала экзамен. Но где-то в глубине души, за семью печатями и чертогами, построенными Тёмным Принцем, тоненький голосок старого слепого человека прошептал: «Я горжусь тобой, дочка. Несмотря ни на что...» И этот голос она не могла сжечь. Никакое пламя Хаоса не брало эти слова. Они остались внутри, как осколок святой аквилы, засевший у самого сердца. Позади раздался взрыв. Это её воины подрывали алтарь. Монастырь умер. Мираэль Саббатиэль отвернулась от фонтана и пошла к шаттлу, не оглядываясь. Впереди была вечность, наполненная войной и излишествами. Позади — только пепел и гордость слепого старика, который даже перед лицом самого Хаоса смог проэкзаменовать свою дочь. Идеальный конец. Для той, кто поклялся в вечной службе Богу Совершенства, это было именно то, что нужно. И, как шепнул ей на ухо сладкий голос из Варпа, голос, от которого мурашки бежали по коже, — Ты сегодня заслужила награду, моя Мираэль. Сегодня ты сделала меня поистине... счастливым.***
Сознание вернулось не вспышкой, а тихим, ровным светом. Боли не было. Не было и тела — того дряхлого, изношенного годами и лишениями инструмента, что служил ему верой и правдой почти полтора века. Вместо него была лёгкость и странное, давно забытое ощущение — молодость? нет, скорее, покой. Старый наставник открыл глаза. И впервые за тридцать лет он видел. Не размытые тени и сполохи варпа, а чёткую, пронзительную картину. Он стоял в Зале Бесконечного Света. Пол под ногами был не камнем, а спрессованным сиянием, уходящим в бесконечность. Вокруг не было стен — только золотое марево, в котором плавали, словно пылинки в луче, души бесчисленных мучеников и святых. И впереди, на невообразимом возвышении, находился Он. Золотой Трон. Не легенды, не церковные витражи и не статуи из дешёвого мрамора, что падают от удара клинка. Настоящий. Это была гора золота и боли, опутанная кабелями и трубами, уходящими в основание реальности. Он возвышался над всем сущим, живой монумент бесконечной жертвы и бесконечного страдания. А на нём — иссохшая, почти скелетообразная фигура в доспехах, что давно срослись с плотью. Глаза Императора были закрыты, но наставник чувствовал — его видят. Его слышат. Его знают. Он сделал несколько шагов вперёд. Не было нужды идти — само пространство подчинялось его намерению, сокращая дистанцию. У подножия Трона горели тысячи свечей, но ни одна не плавилась, ни одна не чадила копотью. Время здесь текло иначе. Наставник остановился. По старой привычке — ещё с тех времён, когда он служил в Храме Спасителя Императора — он поправил воротник рясы. Пальцы нащупали грубую серую ткань, ту самую, в которой он встретил смерть. Но теперь она казалась ему не одеждой отверженного, а ризой мученика. — Ну, здравствуй, — сказал он негромко, и голос его не разнёсся эхом, а впитался в сияние, стал его частью. Сначала была тишина. Глубокая, как океан. Затем — голос. Он не звучал в ушах. Он возник прямо в сознании наставника, и каждое слово несло в себе вес тысячелетий, усталость, что могла бы сокрушить галактики, и любовь, столь древнюю, что она казалась безразличной. — ТЫ ПРИШЁЛ. Наставник выпрямился во весь свой рост, глядя на Трон без подобострастия, но и без вызова. — Пришёл. Долго шёл, долго служил. И вот я здесь. По праву веры и кончины своей. Пауза. Сияние вокруг слегка колыхнулось, словно великан вздохнул. — ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО ТЕБЕ НАДЛЕЖАЛО УМЕРЕТЬ ИНАЧЕ. ТВОЯ ВЕРА БЫЛА НЕПОКОЛЕБИМА, НО ТЫ ВОСПИТАЛ ЕРЕТИЧКУ. ТЫ ЛИШЁН САНА И БЛАГОСЛОВЕНИЯ. ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ ПАСТЬ НА КОЛЕНЯХ С ПОКАЯНИЕМ, А НЕ СТОЯ, С ОРУЖИЕМ В РУКАХ, ЗАЩИЩАЯ... ЕЁ ВЫБОР. Старый наставник хмыкнул. Та самая привычка, которую Мираэль знала с детства. — Я не защищал её выбор. Я её проэкзаменовал. Это разные вещи. Выбор — это личное. Экзамен — это... профессиональное. Он помолчал и добавил с ноткой знакомого упрямства: — И я не считаю свою смерть неправедной. Я встретил врага с оружием. Я умер в бою, не на коленях. Как воин Империума. Как её отец. Снова молчание. На этот раз более долгое. Свечи у подножия Трона чуть дрогнули, словно от незримого ветра. — ТЫ ГОРДИШЬСЯ ЕЮ. ГОРДИШЬСЯ ТЕМ, КТО СЛУЖИТ ВРАГУ. ТЕМ, КТО ПРИНЁС В МИР СТОЛЬКО СТРАДАНИЙ ВО ИМЯ ТЁМНОГО ПРИНЦА. ЭТО... ГРЕХ. ДАЖЕ ПО МЕРКАМ ТВОЕГО ПРИМИТИВНОГО, НО ИСКРЕННЕГО КУЛЬТА. Наставник поднял голову ещё выше. Его седая борода чуть дрогнула, но голос остался твёрд. — Ты знаешь, Господин, что такое гордость отца? Настоящая, не та, что в проповедях, а та, что в сердце? Я нашёл её в канаве. Крошечную, замёрзшую, перепуганную. У неё были разбиты колени и ни одной слезинки в глазах. В ней уже тогда горел огонь. Я учил её держать меч, когда другие сестры учили её молитвам. Я учил её думать, а не подчиняться. Может, в этом и была моя вина — я воспитал человека, а не солдата. Солдат бы не смог увидеть ложь, а она увидела. Солдат бы остался, а она ушла. К Тёмным Богам. К Слаанеш. Он сделал шаг ближе к Трону. Не почтительный — решительный. — Но она стала совершенством. Ты должен это признать, даже если Твои уста сшиты болью. Она вошла в зал как королева войны. Её удар был чист. Её дух... несломлен. Да, она служит врагу. Но она делает это с грацией, которую не купить ни в одном монастыре Экклезиархии. Я смотрел на неё там, внизу, и видел не монстра. Я видел свою дочь. Лучшую дочь человечества. Ту, которую Ты, по словам священников, должен был оберегать, но которую Ты потерял. Может, не она Тебя предала, а Ты не смог удержать. Свечи на мгновение вспыхнули ярче. Где-то в бесконечной глубине Трона что-то застонало — или это психический резонанс варпа отозвался на дерзость смертного. Старый наставник стоял, не шелохнувшись. Слепой при жизни, теперь он смотрел прямо в закрытые глаза Бога-Императора и не отводил взгляд. — ТЫ СМЕЕШЬ ОБВИНЯТЬ МЕНЯ? — голос прозвучал с оттенком... любопытства? Усталого любопытства существа, которое слышало триллионы молитв и проклятий, но давно не слышало простого человеческого упрёка. — Нет. Я просто говорю то, что вижу. Ты сделал что мог. Как и я. Она выбрала. И сейчас я скажу Тебе то же, что сказал бы любому отцу, чей ребёнок пошёл по кривой дорожке, — наставник развёл руками в стороны, жест старого учителя, объясняющего прописную истину. — Смирись. И гордись. Потому что даже в падении она осталась той, кем мы её сделали — воином, идущим до конца. А это... это уже немало. Над Троном повисла абсолютная тишина. Даже варп за пределами этого места, казалось, затих, вслушиваясь. Затем раздался звук. Тихий, почти неслышный. То ли скрежет механизмов, то ли вздох тысячелетнего страдальца. Свечи качнулись и замерли. — ТЫ ДУМАЕШЬ, Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ТАКОЕ ГОРДОСТЬ ОТЦА ЗА ПАДШЕГО СЫНА? — голос стал тише, интимнее. — Я ПОМНЮ КАЖДОГО ИЗ НИХ. ТЕХ, КТО ПАЛ. ТЕХ, КТО ВОССТАЛ ПРОТИВ МЕНЯ. И Я ПОМНЮ, КЕМ ОНИ БЫЛИ ДО ТОГО. ТВОЯ ДОЧЬ... ДА, Я ВИЖУ ЕЁ. СИЯЮЩАЯ НИТЬ В ПАУТИНЕ СЛААНЕШ. ОНА МОГЛА БЫ СТАТЬ СВЯТОЙ. ОНА СТАЛА ЧУДОВИЩЕМ. НО... В НЕЙ ЕСТЬ ЧЕСТНОСТЬ, КОТОРОЙ ЛИШЕНЫ МНОГИЕ В МОИХ ХРАМАХ. ОНА НЕ ЛЖЁТ СЕБЕ. И ОНА НЕ ЛЖЁТ СВОЕМУ БОГУ. Император замолчал, словно обдумывая следующие слова. — ТЫ ПРИШЁЛ КО МНЕ НЕ ЗА СУДОМ. ТЫ ПРИШЁЛ КО МНЕ КАК К ОТЦУ, ЧТОБЫ ПОХВАСТАТЬСЯ РЕБЁНКОМ. ЭТО... НЕОЖИДАННО. ОСВЕЖАЮЩЕ. Старый наставник впервые за время разговора улыбнулся. Широко, открыто, по-стариковски. — А к кому же мне ещё идти, Господин? Только к Тебе. Ты единственный, кто поймёт. Ты — Отец Человечества. А я — отец всего лишь одной девочки. Но чувство, думаю, схожее. Он поклонился. Не раболепно, а с уважением равного. — Я закончил свои дела в мире живых. Теперь я здесь. Делай со мной что должно. Путь в Твоё воинство или в забвение — я приму любой. Я сказал всё, что хотел. Золотое сияние вокруг сгустилось, стало мягче, теплее. Свет коснулся плеч старого наставника, укутывая его словно в плащ. — ТЫ ПРОВЁЛ ЭКЗАМЕН, СТАРИК. ТЕПЕРЬ Я ПРОВЕДУ СВОЙ. ТАМ, В ОГНЕ ВОЙНЫ, ЕСТЬ МЕСТО ДЛЯ ТАКИХ, КАК ТЫ. НЕ ВО ИМЯ МОЛИТВ, А ВО ИМЯ... ПАМЯТИ. ИДИ. И ПОМНИ — ОТЦЫ ВСЕГДА ВСТРЕЧАЮТ ДЕТЕЙ. РАНО ИЛИ ПОЗДНО. ДАЖЕ ТАМ, ГДЕ НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ НАДЕЖДЫ. Свет стал ослепительным. Старый наставник почувствовал, как его сущность наполняется силой — не той, что воспевают в храмах, а иной. Тихой, горькой силой отцовской любви, которую даже Хаос не в силах осквернить. Он ещё раз взглянул на Трон, на закрытые глаза Императора, и тихо произнёс: — Да святится Имя Твоё, Отец. И шагнул в золотую вечность, где где-то далеко-далеко, за барьером реальности и варпа, его дочь улыбнулась во сне, не понимая, отчего вдруг на сердце стало чуточку спокойнее.
