Чертежи и флэт-уайт

Спустя четыре месяца после открытия «Слой» окончательно оброс своей собственной, неповторимой атмосферой. На Мясницкой больше не пахло строительной пылью — теперь здесь пахло дорогим глянцем, селективным парфюмом постоянных гостей и свежим кофе, который Вася всё-таки оставил в качестве небольшого комплимента для посетителей. Пространство жило, дышало и приносило стабильный доход, требуя от Ливанова стопроцентного, круглосуточного включения. Будни дома из-за этого незаметно, но ощутимо сместились по фазе. — Вась, ну ты опять в телефоне, — негромко, но с отчетливым вздохом произнес Василий, откладывая приборы. Они ужинали на кухне. На часах было около десяти вечера. Лановой, только что вернувшийся после тяжелейшего совещания в главном управлении архитектуры, выглядел уставшим, его плечи под темным джемпером казались неестественно напряженными. Вася же, быстро жуя салат, параллельно строчил сообщение в рабочий чат керамистов — у них раскололась при транспортировке партия новых пиал, и нужно было срочно искать замену к утру. Вася вздрогнул, оторвал взгляд от светящегося экрана и виновато улыбнулся, поспешно убирая телефон дисплеем вниз прямо на салфетку. — Прости-прости, Вась. Всё, я закончил. Там просто с гжелью накладка, пытался разрулить, пока они не легли спать. Василий лениво потянулся, взял свой бокал с водой и внимательно, как-то слишком пристально посмотрел на Васю через стол. В его взгляде не было злости, скорее — легкая, снисходительная ирония. — Я смотрю, твой «Слой» скоро поглотит тебя целиком, чудо, — Василий чуть улыбнулся, но в глубине его хриплого голоса проскользнул едва заметный металл. — Проект запущен, работает отлично, Миша доволен показателями. Может, пора уже нанять толковых сотрудников, которые будут разгребать эти пиалы? А то я своего мужчину вижу только тогда, когда он спит лицом в подушку. Вася поспешно потянулся через стол, накрывая теплую ладонь Ланового своей ладонью и мягко сжимая её, пытаясь сгладить наметившиеся углы. Ему меньше всего хотелось ссориться после такого длинного дня. — Вась, ну какие дополнительные сотрудники, мы же только-только встаем на ноги, — мягко, умиротворяюще проговорил Ливанов. — Мне нужно самому там побыть еще немного, наладить процессы, чтобы всё как часы работало. Вот увидишь, через месяц-другой станет полегче, и я буду приходить пораньше. Честно. Тебе мясо переложить? Оно остывает. Василий промолчал, лишь неторопливо перевернул руку ладонью вверх, переплетая свои пальцы с Васиными, и коротко сжал их. Он не стал развивать тему, не стал спорить, просто вернулся к ужину. Для него эта ситуация пока оставалась временным неудобством. Но Вася, убирая посуду в раковину, спиной чувствовал эту тяжелую, молчаливую уверенность Ланового в том, что рано или поздно всё вернется на круги своя. И от этого чувства внутри почему-то становилось душно. * * * Через два дня Вася сбежал с Мясницкой пораньше, чтобы успеть на закрытый вечер в рамках новой выставки современного искусства. За огромными панорамными окнами старого кирпичного цеха стояла глухая, плотная ноябрьская темнота, прошитая косыми линиями холодного городского дождя. Внутри же было шумно, тепло и многолюдно. В приглушенном, концептуальном свете софитов толпилась вся мыслящая арт-тусовка столицы: шуршали бокалы с игристым, где-то на заднем плане играл эмбиент, а на белых стенах застыли огромные полотна молодых московских графиков. Вася приехал сюда целенаправленно — отсмотреть работы двух новых авторов, чьи минималистичные постеры он очень хотел привезти в «Слой» к новогодним праздникам. Он стоял у дальней стены, задумчиво разглядывая сложную монохромную литографию с изображением зимней набережной, когда прямо над его ухом раздался знакомый, мягкий голос: — Если долго смотреть на этот бетон, он начнет смотреть на тебя, Ливанов. Вася обернулся и наткнулся на улыбающиеся глаза Виталия. — Привет, — он невольно улыбнулся, чувствуя, как дневное напряжение в плечах начинает робко отступать. С Виталием всегда было удивительно легко. — Я не на бетон смотрю, я пытаюсь понять, сколько они попросят за серию из трех таких листов. Для «Слоя» это было бы идеально. — Дорого попросят, — Соломин заговорщицки придвинулся чуть ближе, протягивая Васе бокал с белым вином, который держал в руке. — Но если договариваться через меня, сделают скидку в тридцать процентов. Держи, тебе нужно выпить. У тебя глаза уставшие. — Спасибо, — Вася взял бокал, пригубил прохладное вино и благодарно кивнул. — Я правда выжат. Столько процессов одновременно. Они провели вместе около часа, медленно перемещаясь от одной инсталляции к другой. Соломин, как всегда, сыпал тонкими, меткими комментариями, здоровался с половиной зала, но при этом умудрялся держать фокус внимания исключительно на Васе. Он умел смотреть так, будто в этом переполненном, шумном зале существовал только Ливанов. Умел вовремя перехватить пустой бокал, вовремя пошутить, отвлекая от мыслей о работе. Постепенно толпа у главного входа поредела, перемещаясь в глубь галереи. Они с Виталием оказались в небольшом полутемном переходе между залами, где за стеклом темнела дождливая московская ночь. Из динамиков под потолком вместо привычного занудного электронного шума вдруг неожиданно глухо заиграла старая вещь Дэвида Боуи. Соломин удивленно приподнял бровь, прислушиваясь. — О, трек-лист сменили. Не ожидал услышать Боуи на этой ярмарке тщеславия. Приятно. — Ты любишь Боуи? — Вася искренне удивился, поворачивая к нему голову. — Обожаю, — Виталий мягко улыбнулся, облокотившись спиной о кирпичную кладку. — Из-за него, в общем-то, и курить в девятнадцать лет начал. Думал, буду такой же бледный. Глупость несусветная, конечно. Но до сих пор храню дома старый проигрыватель, который от деда остался. Из Читы его вез, завернув в три слоя бумаги, чтобы не расколотить. Вася невольно рассмеялся, чувствуя, как внутри разливается приятное, теплое удивление. — Надо же. А у меня отцовский проигрыватель до сих пор на даче в Николиной Горе стоит. Помню, как в тринадцать лет тайком отбирал у него винил «The Rise and Fall of Ziggy Stardust». Слушал на полную громкость в наушниках, пока никого дома не было, и разглядывал обложку. Весь шкаф в комнате его плакатами заклеил. Мама думала, я с ума сошел, а отец ругался, что я иглу испорчу. — Значит, детство под знаком Зигги Стардаста? — Соломин с живым, совершенно не поддельным интересом взглянул на него сквозь стекла очков. — Потрясающе. Я, кстати, до сих пор считаю, что Боуи — это лучший пример того, как человек может превратить собственную жизнь в чистый, абсолютный перформанс. — Да! Именно, — горячо подхватил Вася, даже подавшись вперед от нахлынувшего азарта. — Это же не просто музыка, это визуальный код. Я, наверное, рисовать-то начал, потому что пытался его безумные костюмы Токийского периода на полях школьных тетрадей зарисовать. Пересматривал старые концертные записи на допотопных дисках. Виталий внимательно, очень тепло смотрел на него. В его глазах больше не было светского лоска — только чистая, человеческая искренность. — А я в своей Чите, помню, пытался найти хоть какие-то статьи о нем в старых журналах, но тщетно. Сидел в своей комнате, слушал Боуи, T.Rex, ранних Queen и думал: "Боже, неужели где-то есть мир, где всё это — по-настоящему?". Потом приехал в Москву с одним облезлым рюкзаком и тубусом, в котором все мои надежды помещались. Ходил по Котельнической и думал: «Ну вот ты и здесь, Соломин, крутись». — И как, быстро закрутился? — тихо спросил Вася, завороженный этим признанием. Ему, выросшему в Москве, но долго искавшему свое истинное место, было удивительно слышать это от безупречного, уверенного в себе мужчины. — Не сразу, — Виталий тихо рассмеялся, качнув головой. — Ломал зубы, ошибался. Но знаешь… зато теперь я точно знаю цену каждому своему проекту. И когда я пришел в твой «Слой», Вась, я сразу почувствовал это твое… чутьё. Настоящее, не вымученное. Ты можешь сколько угодно говорить, что ты просто открыл магазин, но я вижу, как ты горишь этим. Это либо есть, либо нет. Вася слушал его, и у него внутри всё трепетало. Это было поразительно: они слушали одну и ту же музыку, одинаково сбегали в нее от реальности, одинаково искали этот "визуальный код". Лановой, родившийся и выросший в столичной профессорской семье, получивший всё по праву преемственности и таланта, никогда не увлекался такой эстетикой. Для Василия старый рок был шумной субкультурой, он предпочитал что-то более спокойное. Он был монументом. А Соломин… Виталя дышал с Васей в одном ритме. Был из того же теста. Виталий сделал еще один глоток, плавно сокращая расстояние между ними еще на полшага, так что Вася снова уловил тонкий шлейф его парфюма с нотами инжира и табака. Музыка Боуи плавно перетекла в затихающие аккорды. — Вась, — мягко начал Виталий, и его голос в тишине перехода прозвучал неожиданно интимно. — Я вот смотрю на тебя эти четыре месяца… Ты горишь своим делом, пропадаешь на Мясницкой сутками. На всех закрытых показах ты всегда один, всегда сам по себе. А тебя вообще кто-нибудь ждет дома после таких долгих вечеров? Вася внутренне мгновенно сжался. Сердце сделало короткий, предупреждающий кувырок. В голове с отчетливой, почти болезненной ясностью вспыхнул образ Ланового — его фигура, строгий взгляд, их тихая квартира на набережной. Ему нужно было твердо и четко сказать «да». Но в памяти тут же всплыл их утренний натянутый разговор, и какая-то глупая обида шевельнулась на дне души. К тому же, этот пристальный, теплый взгляд Соломина… Вася отвел глаза на темное окно, крутя на ножке бокал с вином, и ответил неопределенно, пытаясь перевести всё в плоскость шутки: — Ну… скажем так, Виталь, дома меня всегда ждет огромная гора нерешенных вопросов, недописанных спецификаций и чертежей. Так что одиночество мне точно не грозит. Соломин понимающе прищурился, ничуть не обманутый этим туманным маневром. Он принял правила игры, но отступать не собирался. — Понимаю, — негромко, с легкой хрипотцой произнес Виталий, глядя Васе прямо в глаза сквозь стекла очков. — Просто среди нашей тусовки я слышал разговоры… что якобы у тебя есть молодой человек. Довольно влиятельный, из строительной сферы. Вот мне и стало интересно, насколько эти слухи правдивы. Вася замер, чувствуя, как к ушам медленно приливает густая, горячая волна смущения. Он открыл было рот, чтобы что-то ответить — соврать или, наоборот, наконец-то расставить точки над «i», — но Соломин джентльменски, с безупречным тактом перехватил инициативу, не давая Васе загнать себя в угол. — Ладно, Ливанов, не отвечай, — Виталий мягко коснулся его предплечья, тут же убирая руку. — Пойдем лучше посмотрим ту безумную скульптуру в центре зала, пока её не закрыли. Он развернулся и легко пошел вперед, а Вася остался стоять на месте еще несколько секунд, судорожно сжимая пальцами стекло бокала. Опасные, нерабочие искры, о которых он так старался не думать все эти месяцы, теперь летали между ними совершенно открыто. Домой Вася возвращался в глухом, звенящем смятении. Ночная Москва за окном такси казалась ему лабиринтом, из которого он, сам того не замечая, медленно терял правильный выход.