Пока звучит колыбельная

Комната медленно плыла перед глазами, словно погруженная в мутную, тяжелую воду, сквозь которую невозможно было различить ни четких очертаний, ни привычных границ окружающего мира. Стены изгибались в странных, нелепых волнах, а углы размывались, превращаясь в дрожащие, неясные тени. Свет от одинокой лампы на потолке дрожал и трепетал, отбрасывая длинные, искривленные блики на потертый пол. Гедеон сидел на самом краю кровати, ссутулившись и бессильно опустив плечи, не в силах заставить себя даже пошевелиться, пока слезы непрерывным потоком катились по щекам, застилая мир мутной непроницаемой пеленой. Каждый вдох отзывался острой, режущей болью в пересохшем горле, словно внутри застрял тугой клубок колючей проволоки. Воздух в комнате стоял тяжелый, спертый и душный, пропитанный запахом пыли, старых вещей и едва уловимым, но мучительно знакомым ароматом её духов, который теперь не приносил утешения, а лишь бездонное ощущение пустоты и безвозвратной потери. На полу, у самых его ног, лежал скомканный черный жакет. Темная ткань была безнадежно измята, словно её сорвали в лихорадочной спешке, рукава вывернуты наизнанку, а тускло поблескивающие пуговицы едва отражали слабый свет лампы. То была одежда с похорон, служащая напоминанием о дне, который он хотел бы стереть из памяти навсегда. Вернувшись домой, Гедеон даже не переоделся. Закрыл за собой дверь и рухнул на кровать, не в силах заставить себя снять ни ботинки, ни рубашку. Теперь эти вещи лежали на полу, словно ненужные остатки того ужасного дня, что продолжал преследовать его, цепляясь за сознание холодными, неумолимыми пальцами. Тело совершенно не слушалось, а боль в груди не утихала ни на мгновение. Она пульсировала глубоко внутри, словно живое, вырванное и брошенное на холодный пол сердце. Каждый удар отдавался острой судорогой в ребрах, заставляя мышцы болезненно сокращаться. Гедеон прижал дрожащую ладонь к груди, но это не принесло никакого облегчения. Неприятные, тягучие ощущения разливались по всему измученному телу. Плечи ныли от нестерпимого напряжения, в животе крутило, будто там поселился целый рой разъяренных ос, ноги мелко дрожали, хотя он сидел неподвижно. Голова гудела, а виски сжимало железными, безжалостными тисками. Мысли кружились навязчиво и хаотично, точно стая черных ворон над падалью, снова и снова возвращаясь к одному и тому же мучительному вопросу. «Почему именно она? Почему именно сейчас?» Воспоминания всплывали яркими, болезненными обрывками: ее теплая, невинная улыбка, когда она пела ему в детстве колыбельную. Ее нежные, заботливые руки, поправляющие воротник перед важным событием. Ее спокойный, уверенный голос, обещающий, что всё обязательно будет хорошо. Теперь всё это осталось только в памяти, а перед глазами снова и снова возникал тошнотворный вид пустой больничной комнаты и одинокой кучки одежды на полу. Он ничего не мог изменить, ничего не мог вернуть. Даже встать и снять эту проклятую траурную одежду казалось в тот момент до безумия невозможным. Гедеон закрыл глаза, но слезы всё равно просачивались сквозь ресницы и в воображении вновь всплыла она, такая бледная, хрупкая, с трубками в венах на больничной койке и он сам — беспомощный, бесполезный, стоящий рядом. Я должен был быть сильнее. Вина жгла его изнутри раскаленным железом, смешиваясь со злостью на весь скверный мир, на слепую судьбу и, прежде всего, на самого себя. Тело казалось чужим, тяжелым и неповоротливым мешком, в котором каждая клетка страдала от невыносимой потери. Телефон на прикроватной тумбочке внезапно завибрировал и экран ярко вспыхнул в темноте, разрезая мутный сумрак комнаты резким прямоугольником света. Гедеон не сразу отреагировал. Вибрация продолжалась, настойчивая и назойливая, как комар в душной ночи. Наконец он протянул дрожащую, холодную руку, пальцы едва не уронили устройство. На экране высветились сообщения от Оскара Вотермилла. «Гедеон, я только что узнал. Мне очень жаль. Если нужно поговорить, я здесь.» А затем ещё сообщение: «Давай встретимся завтра?» И ещё одно: «Ты не один. Я знаю, как это больно. Звони в любое время.» Слова Оскара, полные искреннего сочувствия, казались далекими, пустыми и совершенно бесполезными. Гедеон смотрел на экран и боль в груди вспыхнула с новой, нестерпимой силой. Что он понимает? Что вообще кто-то может понять? Руки сжались в тугие кулаки. Телефон выскользнул, но он поймал его и, не раздумывая ни секунды, с яростью швырнул в стену. Устройство ударилось с глухим стуком, пластик треснул, а экран разлетелся густой паутиной трещин. Осколки посыпались на пол, тускло блестя в слабом свете лампы. Внезапные, неудержимые рыдания вырвались из его груди. Гедеон согнулся пополам, обхватив себя руками, и завыл. Низко, хрипло, нечеловеческим голосом. Слезы текли горячими ручьями, смешиваясь со слюной и капая на дрожащие колени. Всё тело сотрясалось в конвульсиях, дыхание сбивалось, мышцы живота сводило мучительной судорогой, а горло горело от долго сдерживаемых эмоций. Он плакал так, как не плакал с детства. Время тянулось бесконечно медленно, минуты сливались с часами и он уже ничего не понимал. Силы внезапно вернулись — яростные, разрушительные. Гедеон встал, пошатываясь на ослабевших ногах. Он схватил ближайший тяжелый деревянный стул с резными ножками и с диким рычанием швырнул его в окно. Стекло взорвалось оглушительным, хрустальным звоном, осколки полетели наружу в ночную темноту. Холодный, сырой ветер тут же ворвался в комнату, развевая тонкие занавески и принося свежий запах мокрой земли и приближающегося дождя. Стул застрял в раме, перекошенный и сломанный. Однако, глядя на это, Гедеон не почувствовал никакого облегчения, лишь глубокое изнеможение и все ту же гнетущую пустоту. Не останавливаясь, он подошел к рабочему столу и одним резким, уверенным движением смахнул все на пол. Бумаги, книги, настольная лампа, чернильница — все полетело вниз с хаотичным грохотом. Чернила разлились по ковру темным пятном, книги раскрылись, страницы смялись и порвались. Его руки окутала темная, густая дымка, поглотившая пропитанную потом и слезами подушку. Ткань поддалась не сразу, а затем треснула под давлением темной материи и перья с наполнителем посыпались вниз, точно мягкий снег в далекое Рождество, проведенное с мамой. Гедеон сжимал пальцы все яростнее, кусая губы до крови, пока подушка не превратилась в жалкие, бесформенные лохмотья. Неосторожный взмах руки задел вазу на полке, заставляя её упасть и разбиться с резким, хрустальным звоном. Один крупный, острый осколок отлетел прямо в ладонь Гедеона. Боль была мгновенной и пронзительной, хоть и приглушенной общей усталостью. Стекло глубоко впилось в кожу, разрывая плоть. Кровь, теплая, липкая, алая, хлынула обильно, стекала по пальцам и капала на пол, быстро образуя небольшие, блестящие лужицы. Гедеон смотрел на рану завороженно. Кровь пульсировала в такт его сердцу, пропитывая рукав рубашки. Боль в руке смешалась с болью в груди, создавая настоящую симфонию агонии. Он не пытался остановить кровотечение, продолжая впиваться взглядом в открытую рану, пока мир снова не поплыл перед глазами. Рука постепенно онемела, ноги окончательно подкосились. Гедеон рухнул в небольшую лужу собственной крови, почувствовав ее тепло сквозь ткань брюк. Он лег на бок, подтянул колени к груди, обхватил голову здоровой рукой, а раненую ладонь прижал к полу. Кровь продолжала медленно сочиться, расширяя темное пятно. Тело стало тяжелым и неподвижным, глаза закрылись сами собой, а в голове, сквозь шум боли и хаоса, зазвучала знакомая мелодия — колыбельная матери. Ее голос в воспоминаниях был нежным, как тончайший шелк, спокойным, как тихая река под серебристой луной. "Пока ты закрываешь глаза и засыпаешь, Пусть ночь тебя заботой укрывает..." Слова лились мягко, без спешки, обволакивая израненную душу теплом и утешением. Мелодия была простой и повторяющейся, словно ровное дыхание матери рядом. Она успокаивала, убаюкивала, снимала тяжкое напряжение с плеч. В ней не было страха, лишь бесконечная, безусловная любовь. Гедеон почувствовал, как тело постепенно расслабляется, несмотря на пульсирующую боль. Кровь остывала на полу, но внутри разливалось странное, глубокое умиротворение. Слезы всё ещё текли, но теперь уже тише, спокойнее. Колыбельная звучала в голове, повторяясь снова и снова: "Пусть каждый сон надежду оставляет, И сердце до рассвета согревает..." Беспомощность никуда не исчезла, но теперь она почти убаюкивала. Он не сопротивлялся. Лежал в этой позе посреди разбитой комнаты и позволял колыбельной увести себя в спасительный сон. Комната вокруг постепенно затихала. Разбитое окно пропускало холодный ветер, но он уже не тревожил. Гедеон дышал ровно и глубоко, погружаясь в мир, где мать всё ещё была рядом, где ее нежный, вечный голос продолжал петь только для него. Боль отступила на самый край сознания, оставив лишь эту колыбельную — последнюю тонкую нить, связывающую его с ней.