Око за око

Пролог. «сад ушедших снов» «Не жалею, не зову, не плачу, всё пройдёт, как с белых яблонь дым». Каспер Соултвесс никогда записывал свои сны. Он вообще редко что то записывал, или подписывал. Разве что, некоторые договоры или чеки Зарии.Особо не вчитываясь, с легкой ухмылкой. Так было всегда. Но этот сон он запомнил. Яблоня. Старая, кривая, с потрескавшейся корой – та самая, что росла в саду Шварцдорна уже больше ста лет. Во сне она цвела. Не весной, не летом – в ноябре. Белые лепестки падали на мёрзлую землю, и ветер уносил их куда-то за холмы. А под яблоней стояла девочка. Он не видел её лица : девочка стояла лицом к дереву. Но знал – это его дочь. Эмоджен. И она держала в руке яблоко. Одно- единственное. Спелое, красное, блестящее от капель тяжёлого ноябрьского дождя. Каспер не смог разглядеть эмоции малютки, но ему показалось, что девчонка улыбается.Той самой ухмылкой, которая была и у него, с которой он видел её сегодня утром. Когда она смотрела на маленькую малышку Валлерин на руках матери. Он хотел подойти к ней, но ноги не слушались – словно земля превратилась в болото, и каждый шаг давался с неимоверным трудом. Он звал её, но голос пропадал, растворялся в воздухе, как дым. А девочка просто стояла спиной нему и смотрела на дерево. И он знал – знал с той особенной, пронзительной ясностью, которая бывает только во сне, – что это его дочь. Эмоджен. И что она держит в руке не просто яблоко. Она держит что-то ещё. Что-то, чего он не мог разглядеть. И вдруг, он проснулся. Словно его дёрнули за плечо — так сильно, что он подскочил на кровати, хватая ртом воздух, как человек, который только что вынырнул из ледяной воды. Сердце колотилось где-то в горле. Рубашка прилипла к спине, хотя в комнате было прохладно – окно оставили открытым на ночь, и августовский ветерок лениво шевелил занавески. Каспер сидел в постели, пытаясь отдышаться, и смотрел в темноту. Рядом с ним, на другой половине кровати, спала Зария. Её дыхание было ровным, спокойным — она лежала на боку, обхватив руками подушку, и во сне её лицо казалось почти безмятежным. Почти счастливым. Почти таким, каким оно было до всего этого – до судов, до угроз, до чёрной полосы, которая преследовала их весь этот год. Он смотрел на неё и пытался убедить себя, что всё в порядке. Что это просто сон. Просто глупый, бессмысленный сон, порождённый усталостью и нервами. Мало ли что может присниться человеку, который последние несколько месяцев провёл в бесконечных судебных разбирательствах, теряя деньги, здоровье и веру в будущее? Мало ли что может присниться отцу, чья жена 10 часов тому назад родила третьего ребёнка и теперь спит, бледная, обессиленная, но улыбающаяся – как она улыбалась вчера, когда маленькая Валлерин впервые закричала, и целители сказали: «Девочка здорова, миссис Соултвесс, совершенно здорова»? Это стресс. просто стресс. Но он не мог отделаться от мысли, что сон был вещим. Он не верил в вещие сны. Он вообще мало во что верил в последнее время – только в то, что можно увидеть, пощупать, положить в сейф. Но этот сон был другим. Он был слишком ярким. Слишком детальным. Слишком живым. Яблоня цвела в ноябре – а он знал, что старая яблоня в их саду не цвела уже много лет. Она плодоносила, да, каждую осень давала яблоки – мелкие, кисловатые, но удивительно сладкие, если их запечь с мёдом, как любила делать Зария. Но цветов на ней не было. Ни разу. С тех пор как он себя помнил. И ещё – дождь. Во сне шёл дождь. Ноябрьский, тяжёлый, холодный. А в Баварии в ноябре никогда не бывает дождя – только снег, мелкий, колючий, который заметает виноградники и превращает сад в белое безмолвие. Он знал это, потому что прожил здесь всю жизнь. Знал каждое дерево, каждый куст, каждый камень. И ноябрьского дождя здесь не было никогда. А во сне был. И девочка стояла под этим дождём босиком, и ей было не холодно. И она улыбалась. Каспер опустил ноги на пол. Пол был холодным – старые доски, которые скрипели при каждом шаге. Он встал, накинул халат и подошёл к окну. За окном была ночь. Августовская, тёплая, полная стрекота сверчков и запаха яблок. В саду под старой яблоней никого не было. Только трава, серебристая от лунного света, и качели, которые он сколотил для Эмоджен и годовалой Гестии год назад. Они висели неподвижно. Ветра не было. Все было также спокойно как и вчера. как и позавчера, и неделю назад. И в принципе всегда. Даже несмотря на все беды семьи за последние 8 месяцев, поместья это никак не коснулось. Разве что,настроения его жителей. Ведь, хорошее настроение было только у двух маленьких хозяек дома, и их маленькой кошечки Люффми. И как бы не старались Зария и Каспер ради своих дочерей, после серии судебных заседаний в Польше, где Каспера необоснованно обвиняли в краже баснословной суммы, его невозможно было даже изобразить хорошим. за последние 5 месяцев, семью Соултвесс не обвинили, кажется, только в канибаллизме. Ведь с каждым судом Каспер узнавал о себе все больше и больше. И Зария, тоже. И каждый новый суд – это каждый раз новые люди, и новые обвинения. Билл, друг семьи, даже шутил про то, что они не судебные обвинения собирают, а коллекцию "крышек". «Крышки» – так Билл называл судей, будучи адвокатом и единственным, кто хоть как то старался разбавить гнетущую атмосферу во время передвижений из суда в суд. Но самое страшное было впереди. Каспер не знал этого тогда. Не мог знать. Но что-то внутри него – то самое, что заставило его запомнить сон о цветущей яблоне, – уже догадывалось. Уже чувствовало. Уже готовилось к тому, что должно было случиться. Через два дня Зария умерла. Это произошло тихо. Не громко, не драматично – просто однажды вечером она закрыла глаза и больше не открыла. Целители сказали: «Слабое сердце». Каспер не поверил. Он стоял у её кровати, смотрел на её лицо – всё такое же прекрасное, всё такое же спокойное, каким оно было во сне, – и думал: нет. Нет, это не слабое сердце. Это что-то другое. Что-то, что он не смог предотвратить. Что-то, что он не смог даже разглядеть. Маленькая Валлерин – Валли, как её будут звать в семье, лежала в колыбели рядом с кроватью матери и спала. Она не знала, что случилось. Она вообще ничего не знала. Она просто спала, сжимая крошечные кулачки, и ей было всё равно, что мир только что рухнул.