Разбитая звезда

Лейла

      Видите, ту девчонку, которая сидит в машине и орёт песни «Ранеток» на всю улицу, отчаянно махая руками в такт музыке? Да, это я. Струч Лейла. И это моя история.       Всю жизнь я чувствовала себя как-то... отдельно. Одинокой. Никому нет до меня дела. Я выросла в неполной семье, кто мой отец — понятия не имею, да и нахуй он мне такой нужен? Мама родила меня очень рано, и, видимо, это стало причиной того, что я ей была не особо нужна. По крайней мере, так казалось.       В четыре года, по совету воспитателя в детском саду, меня отдали в школу фигурного катания. По сути, это был интернат: с понедельника по пятницу я жила там, тренировалась, училась, а на выходных меня забирала бабушка. В общем, из семьи меня никто толком не видел и не слышал. Моя жизнь вращалась вокруг льда, тренеров и одиноких вечеров в пустой комнате.       Когда мне исполнилось семь, мама нашла себе нового мужа. Тогда меня уже забрали из интерната, и я стала ходить в обычную школу, просто на секцию. Но после рождения брата, Ромки, про меня, кажется, забыли окончательно. Всё внимание переключилось на него. Я сама по себе, никто меня не трогает — это стало привычкой.       В общем, вы меня поняли. Не хочу много распинаться про своё детство, потому что оно было однообразным, серым, и ничего толком в нём не происходило, кроме тренировок и школы.       Переломный момент случился, когда мне было пятнадцать. Обычная тренировка, я прыгаю свои прыжки. Всё, как всегда. И вдруг я понимаю, что что-то не так. В глазах темнеет, и... всё. Дальше уже могу рассказывать только со слов врачей. Из-за падения сахара я чуть не впала в какую-то там кому.       Спасибо жизни, я тебя ненавижу!       Да здравствует сахарный диабет и до свидания, спорт. Мой мир рухнул. Я привыкла, что мой распорядок дня состоит из тренировок, школы и снова тренировок. Это было всё, что у меня было. А тут всё — цепочка сломалась, я не знаю, что мне делать.       У меня были друзья. Много. Но сейчас большая часть из них стала считать меня заразной. Вроде бы уже не дети 7–12 лет, которые ещё могут такую глупость ляпнуть, но, видимо, они до той степени не развиты, что диабет для них — это заразная болезнь. Это было самое обидное.       Что ж, со своей жизнью я вас более или менее познакомила, теперь предлагаю вернуться всё же к тому самому моменту.       

Ранетки — «Нет мира без тебя»

      В машине ревут Ранетки. Я ору эту песню, не жалея своё горло, изо всех сил стараясь заглушить едкий голос, который не переставая зудит у меня в голове.       — Лей, ну чё ты опять орёшь во всю глотку эти песни? — спрашивает меня Миша, сидящий за рулем.       — Мих, заткнись и дай добавить громкость! — проорала я, с силой давя на кнопку на магнитоле. Моё горло уже хрипело, а голова пульсировала от выпитого, но я не собиралась сдаваться.       — Нет, и так уже громко, — Миша упорно тянется к регулятору громкости, чтобы её убавить. — Ты сколько выпила?       — Ты мне чё, мамка? Чё доебался? — огрызаюсь я, отмахиваясь от него. Настроение было на нуле, и я готова была огрызаться на всё и вся.       — Понял, — Миша тяжело вздыхает, отпуская магнитолу. — Значит, много. Сейчас мы едем ко мне, проспишься, и я отвезу тебя домой.       — Фу, ты чё, зануда? Какой спать, время только шесть вечера! Катя на тусовку нас позвала, к себе на хату. Чё ты такой-то? — меня накрывает волна протеста. Я не хочу домой, не хочу спать, не хочу ничего, кроме забытья.       — Какой это? — Миша вдруг становится серьезным, его голос каменеет. — Лейла, твою мать, ты уже третьи сутки не ночуешь дома! Да, я понимаю, бросила спорт, у тебя куча проблем со здоровьем, но это не повод напиваться так, что мне приходится следить за твоим сахаром! Спасибо, у меня батя врач, объяснил чё как.       Я чувствую, как меня накрывает волна злости.       — Врач, хуяч, блять, ненавижу врачей! Мих, вот скажи мне, пожалуйста, тебе больше заняться нечем? Ну сдохну, так сдохну, никто даже не заметит. Не тебе же орали вслед: «Она больная, не подходите, вдруг заразит!»       На его лице появляется боль. Я вижу это, но не могу остановиться. Слова сами вылетают. — Если они придурки, то и будут орать так. Я что, чёрт возьми, сделаю? — он стискивает зубы, но его голос звучит твердо. — Всё, мы едем ко мне, и ты пытаешься прийти в нормальное состояние.       — Делай чё хочешь, — я машу рукой, — дай мне только музыку включить погромче.       Миша сдается. Он поднимает руки вверх, изображая капитуляцию, а я заливаюсь смехом. Он смотрит на меня — в его глазах такая смесь усталости, беспокойства и какой-то невероятной преданности.       Мой лучший друг..?       После чего он аккуратно пристегивает мою размякшую тушу ремнем безопасности и снимает машину с ручника. Мы медленно выезжаем с парковки.       Вы спросите, кто такой Миша? Ремизов Михаил. Мой лучший друг, который всегда прикроет меня перед отчимом, поможет в любой ситуации, даже если я в очередной раз творю какую-то дичь. В общем, ахуенный человек, который, к счастью, появился в моей никчемной жизни. И единственный, кто до сих пор не отвернулся от меня.       Я откинулась на сиденье, закрыла глаза и позволила музыке поглотить меня. Голова раскалывалась, во рту было сухо и мерзко. Но мне было плевать. Пусть будет так. Пусть мне будет плохо физически, лишь бы не было так хреново на душе. Я не хотела думать, не хотела чувствовать. Я просто хотела, чтобы эта бесконечная пустота внутри меня хоть на время заполнилась громкой музыкой и шумом мира вокруг.       Мы ехали молча. Миша не стал больше со мной спорить, просто тихонько убавил громкость до приемлемого уровня, чтобы можно было хоть как-то общаться, если вдруг понадобится. Я чувствовала его тревогу, его усталость. Он был единственным, кто держал меня за руку, когда я узнала про диабет. Единственным, кто не отвернулся, когда все остальные шарахнулись от меня, как от прокажённой.       Его батя, дядя Сережа, был врачом скорой помощи. Он, как никто другой, понимал, что такое диабет. Когда Миша всё рассказал родителям, они не отвернулись. Наоборот. Дядя Сережа терпеливо объяснил Мише, что такое инсулин, как считать углеводы, что делать в случае гипогликемии. И Миша всё запомнил. С тех пор он стал моим личным телохранителем и нянькой, за что я постоянно его шпыняла, но в глубине души была безумно благодарна.       — Лей, — тихо позвал Миша. — Мы подъехали.       Я медленно открыла глаза. Мы стояли во дворе его дома. Старая, но ухоженная пятиэтажка, утопающая в зелени. Его двор был для меня как оазис спокойствия в моей бушующей жизни. Здесь всегда было тихо, пахло сиренью летом или свежим снегом зимой.       Здесь был мой дом.       — Слушай, Миш, — я нехотя отстегнула ремень. — Мне правда не хочется домой. Там мама со Степаном... они опять будут смотреть на меня с этим своим выражением. Типа, «ну вот, опять шляшась непонятно, где».       Миша заглушил мотор и повернулся ко мне.       — Лей, они переживают. Твоя мама... она просто не знает, как себя вести, когда ты вот такое творишь. А Степан... он, конечно, дурак иногда, но он не желает тебе зла. Они просто боятся за тебя.       — Боятся? — я горько усмехнулась. — Да им плевать. Им Ромка важнее. А я так, приложение к комплекту.       — Не говори так, — Миша покачал головой. — Ты для них важна. И для меня важна. Пошли. У меня мама пельмени налепила. Настоящие, домашние.       Его мама, тетя Ира, была для меня как вторая мать. Она всегда встречала меня с улыбкой, обнимала, кормила. В их доме я чувствовала себя нужной, любимой.       Я кивнула, тяжело вздыхая. Выходить из машины было лень, но перспектива домашних пельменей и тети Иры была слишком соблазнительной.       — Ладно. Только не говори им, сколько я выпила. И обещай, что не будешь от меня ни на шаг отходить. Мне что-то… Мне просто хреново.       Миша мягко улыбнулся и протянул мне руку.       — Обещаю. Я никуда не денусь. Идем.       Мы поднялись по ступенькам к его квартире. Стоило мне переступить порог, как на меня тут же набросились. Но не с руганью, а с теплом.       — Лейлочка, дорогая! — тетя Ира обняла меня так крепко, что я чуть не задохнулась в её объятиях. От неё пахло пирожками, ванилью и родным домом. — Что ж ты так долго? Посмотри на неё, сынок, совсем исхудала!       — Мам, ну что ты начинаешь, — смущенно пробормотал Миша, а я в ответ только хихикнула, наслаждаясь теплом.       — Ничего не начинаю! — тетя Ира отстранилась и критически осмотрела меня. — Пошли-пошли на кухню. Пельмени свежие, домашние. Сейчас накормлю тебя, и будешь как новенькая. А потом спать. Миша, проследи, чтобы она поспала. А то Ярослав вон уже тоже волнуется, что его старший брат такую красивую девочку к себе привел.       Я оглянулась и заметила в коридоре маленького мальчишку, который робко выглядывал из-за косяка. Это был Ярослав, младший брат Миши, ему было девять лет. Он держал в руках мячик и с любопытством смотрел на меня своими большими, чуть испуганными глазами.       — Привет, Ярик, — улыбнулась я ему.       Ярослав смущенно спрятался за Мишу, но тут же выглянул снова, когда тот ободряюще погладил его по голове.       После ужина тетя Ира настойчиво отправила меня в Мишину комнату.       — Всё, Лейлочка, отдыхай. Миша, проследи, чтобы она спала. Никаких телефонов и никаких гулянок.       Я забралась на Мишину кровать. Она была большой, с мягким одеялом, пахнущим его парфюмом и чем-то очень знакомым. Миша сел рядом на пол, прислонившись спиной к кровати. Ярослав тихонько притащил свой мячик и сел рядом с братом, уткнувшись в свои колени.       — Мих, — тихо позвала я. — Как думаешь, если я приеду домой, что со мной будет?       Миша вздохнул, его голос прозвучал устало, но мягко.       — Не знаю, — он пожал плечами, его взгляд был задумчивым. — Думаю, устроят взбучку, как обычно у тебя это происходило, когда тебя дома не было несколько суток. Тетя Женя будет орать, Степан будет изображать капитана Проницательность.       — Тебе писала Галина Георгиевна? — внезапно спросила я, пытаясь отвлечься от мыслей о предстоящем скандале.       — Нет, а должна? — Миша удивленно поднял бровь. — Это же вроде бы твоя класуха, не моя. У вас там что-то срочное?       — Моя, моя, — я раздраженно махнула рукой. — Только она сказала, что у нас совмещенный выпускной будет.       — Ого, — Миша искренне удивился. — Нам Павел Аркадьевич такого не говорил. А чё совместили нас? Девятые и одиннадцатые классы?       — Не знаю я, — я пожала плечами. — Там какая-то шишка будет у нас на выпускном, поэтому совместили. Девятые и одиннадцатые классы. Не иначе какой-нибудь мэр или депутат припрётся.       — Окей, я напишу завтра Палычу, уточню, — Миша кивнул. — Странно, что нам не сказали.       Наступила неловкая тишина. Мне вдруг стало невыносимо.       — Миш, ты меня любишь? — вопрос сорвался с губ сам собой, прежде чем я успела его остановить.       Миша повернулся ко мне, его карие глаза были полны непонимания.       — К чему вопрос, Лей? Конечно, люблю. Что за глупости?       — Пойдем покурим? — я отчаянно пыталась заглушить внутреннюю боль, а сигарета казалась самым простым способом.       Миша посмотрел на Ярослава, который тихонько сопел, устроившись на полу.       — Ярик, выйди, пожалуйста, на минутку, — мягко попросил он брата. — А то мама опять будет ругаться, что при тебе курили.       — Хорошо, — произнес Ярик и, поднявшись, тихонько вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.       Я усмехнулась.       — А чё тетя Ира ругается, что мы курим? Она же сама иногда с дядей Сережей на балконе...       — Нет, ей всё равно, — Миша покачал головой. — Просто батя скоро уйдет в ночь на дежурство. Тогда и пойдем покурим, она и не заметит. Десять минут сможешь потерпеть?       — Да, — я почувствовала легкое облегчение. — Сейчас только найду свои сигареты.       Я полезла к своей сумке, которая лежала на стуле рядом с кроватью. Открыв её, я пошарилась по всей сумке рукой, потом, перепугавшись, начала вытряхивать всё содержимое на кровать: тетради, ручки, помаду, пустой кошелек, конфеты... но пачки сигарет так и не увидела.       — Твою мать, блять, блять, блять, — прошипела я, чувствуя, как нарастает паника. — Если я её оставила на видном месте, мне пизда! Мамка меня убьёт!       Миша нахмурился, глядя на ворох моих вещей.       — Так ты же вчера была с ними. Ты домой всё же заходила?       — Да, — я кивнула, лихорадочно перерывая вещи. — Забегала вещи взять, чтобы к Кате пойти. Видно, пока собиралась, оставила её на кровати. Ну, отлично, дам ещё один повод маме наорать на меня. А потом Степан еще присоединится со своей полицейской логикой.       — Скажешь как обычно, что это я заходил к вам и оставил, — Миша спокойно кивнул, обдумывая план спасения. — А если тетя Женя не поверит, пусть моей маме звонит, она подтвердит. Тетя Ира ни за что не выдаст.       — Угу… — я слабо улыбнулась.       — Дядя Сережа уехал, — шепнул он. — Всё, пошли.       Мы выскользнули из комнаты, как два заговорщика. Ярослав мирно сидел в гостиной, увлеченный своим мячиком. Тетя Ира была на кухне, и оттуда доносилось тихое бормотание телевизора.       Мы прошли на балкон. Ночь была прохладной, небо усыпано звездами, а воздух пах сыростью. Я достала из кармана Мишиной куртки (да, я знала, где он прячет мои сигареты, когда я «теряю» свои) пачку и протянула ему. Он взял одну, я вторую. Щелчок зажигалки, горький дым наполнил легкие.       Первая затяжка. Голова слегка закружилась, но это было приятное головокружение, не тошнотворное, как вчера. Дым медленно растворялся в ночном воздухе, унося с собой часть моего внутреннего напряжения.       — Слушай, Мих, — сказала я, выпуская колечко дыма. — Спасибо тебе. За всё. За то, что не бросаешь. За то, что терпишь.       Миша сделал глубокую затяжку, и его лицо осветилось красным огоньком сигареты.       — Глупости не говори. Ты же моя семья. Я тебя не брошу. И хватит себя жалеть. Надоело. Ты сильная. Всегда была сильной. И ты справишься. Просто сейчас ты в дерьме по уши, но я помогу тебе вылезти.       Его слова, сказанные без пафоса, без лишних эмоций, пронзили меня до глубины души. Он верил в меня. Верил тогда, когда я сама в себя не верила.       Мы докурили молча, глядя на темные силуэты домов и редкие огни в окнах. Появилось какое-то странное, непривычное спокойствие. Может быть, дядя Сережа прав, и мне правда надо начать брать себя в руки.       Мы вернулись в комнату. Миша аккуратно проветрил её, чтобы тетя Ира не учуяла запах дыма. Ярослав уже спал в гостиной, свернувшись калачиком на диване.       Вдруг мой телефон, лежащий на кровати, завибрировал. На экране высветилось «Катя       — Алло, Катюха! — бодро ответила я. — Ну что там?       — Лейлочка! Ты где, черт возьми? — раздался в трубке Катин звонкий, немного визгливый голос. — Мы тебя ждем уже полчаса! Ты что, кинула нас? У меня тут такое творится! Настоящий праздник жизни! Девочки уже танцуют, парни пытаются жонглировать бутылками, кто-то разлил пиво на ковер! Приезжай быстрее!       — Еду, еду! — я подскочила с кровати, чувствуя, как адреналин накачивает меня энергией. — Только с Мишей заеду.       — С Мишей? — Катя на секунду замолчала. — Ой, ну ладно, раз с ним, то можно. Только пусть он там не нудит. Ну, ты знаешь.       — Знаю, знаю! — я рассмеялась. — Скоро будем. Ждите!       Я отключилась, и мой взгляд упал на Мишу. Он смотрел на меня, его брови были слегка нахмурены, но в глазах уже читалось понимание.       — Тусовка, да? — спросил он.       — Тусовка! — подтвердила я, подбегая к зеркалу и пытаясь пригладить свои растрепанные волосы. — Катя там уже всех подняла на уши! Миш, ну пошли, а? Мне надо развеяться. Я обещаю, я не буду пить. Ты будешь следить за моим сахаром, я буду вести себя прилично. Просто... просто хочу почувствовать себя нормальной.       Миша тяжело вздохнул, но я видела, как он сдается. Он знал, что спорить со мной в таком состоянии бесполезно. И он знал, как сильно мне нужно хоть на время забыться.       — Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Только ты мне обещаешь, что будешь меня слушаться. И никаких больше алкогольных экспериментов. Ярик спит. Мы тихонечко оденемся и свалим, пока тетя Ира не услышала.       — Обещаю! Обещаю, Миша! Ты лучший! — я бросилась его обнимать.       Я быстро переоделась в свои лучшие джинсы и яркую футболку. Нанесла легкий макияж, чтобы скрыть следы усталости. Миша надел свою любимую толстовку. Мы тихонько выскользнули из квартиры, оставив тете Ире записку на холодильнике, что мы «пошли гулять».