Подарите своему ребенку…

В этот вечер страдания и откровения подкрались как-то сами собой, ничто их не предвещало: ворон меня не воспитывал, не ругал и не задавал неудобных вопросов. Мы вообще просто пошли макать картошечку в мороженое в кафе, где еще не бывали. Кто ж виноват, что оттуда на меня выскочила реклама во всю стену и заорала крупным шрифтом: «Подарите своему ребенку письмо из Хогсворта…» Реклама еще орала про платформу девять и семь восьмых, а я уже стремительно ушла в себя. Сперва просто грустно усмехнулась: мол, чьи-то родители дарят детям незабываемые впечатления вот так (впрочем, мы не знаем, хотят ли этого дети), а мои… Я машинально стала вспоминать себя в одиннадцать лет — поверила бы я тогда, что и мне придет письмо. И, блин, вспомнила. — Чего такое? — забеспокоился ворон, когда я спрятала нос под ворот футболки: дышать в небольшом теплом пространстве почему-то всегда было легче. — С едой что-то? Воды? На улицу? Какая у меня иногда милая птичка, отстраненно подумала я. Хотя он жил — мне захотелось сказать «вырос» — с женой и дочерью ректора и, наверно, носил им и водичку, и аспирин, и даже средства личной гигиены. Где ж он летал, когда мне было, например, одиннадцать… — Все в порядке, — с трудом ответила я, обхватывая двумя руками стакан с мороженым: твердый, мокрый, холодный. Замечательно. Еще бы подышать на счет, и можно забыть обратно все, что вспомнила. Ну или, наоборот, не забывать. Мне исполнилось одиннадцать в разгаре учебной четверти, и дней за десять до этого родители вдруг придумали двухнедельную поездку сразу по нескольким городам. Меня, как водится, поставили перед фактом: собирайся, послезавтра выезжаем. Школу потом нагонишь, если не тупая. Я, разумеется, плакала, орала и умоляла оставить меня поочередно со всеми тетушками и семьями подруг — школу мне, отличнице, пропускать отчаянно не хотелось, тем более по какой-то надуманной причине, тем более эти самые люди потом устроят мне и за все четверки, и за все разы, когда я буду писать пропущенные контрольные после уроков (забегая вперед: все оказалось чуть менее страшно, чем я себе надумала, но только потому, что я надумала, как меня оставят на второй год и все мои подруги найдут себе новые компании и начнут меня травить). Меня, разумеется, никто не послушал. Теперь, вспомнив, я первым делом захотела спросить родителей: «А если я тупая, тогда что?» Впрочем, можно было и не спрашивать: внутренний голос сперва ответил «ну и кому ты нужна, если ты тупая», а потом «раз тупая, твои проблемы». Из поездки я мало чего помню: по ночам я ревела в подушку, пока не засну, а днем мы мотались по какому-нибудь очередному городу, было холодно, ветрено, часть музеев не работала, а в части мы уже были раньше (мне и тогда, и тем более сейчас казалось, что родители как-то непривычно плохо спланировали путешествие, будто главной целью было именно вытащить меня из привычной жизни, а не действительно что-то посмотреть), к тому же со мной почти все время демонстративно не разговаривали за то, что я еще раз пять попросила отпустить меня поездом домой, а ближе к дню рождения я вообще простудилась и, кажется, температурила (на просьбу разрешить мне попросить у администратора гостиницы градусник мне сказали не выдумывать и не позорить их, так что точно я не знаю). По крайней мере, однажды у меня точно случился температурный бред: мне примерещилось, что я проснулась и увидела, как мама мухобойкой выгоняет из номера большую белую сову, а к лапке у той как будто что-то привязано. Когда мы наконец вернулись домой, мне показалось, что в прихожей лежит стопка каких-то больших бурых конвертов, но я так устала, что тут же рухнула спать, а наутро, естественно, ничего не было. Про сову я не спрашивала никогда — такого ведь просто не могло быть. Про поездку спросила один раз, когда мне было двадцать, я уже пару месяцев почти по-взрослому работала, и мне вдруг показалось, что у меня-взрослой начинают складываться с родителями более доверительные отношения. Мама сказала, что ничего такого не помнит и я выдумываю. Я рискнула напомнить, что не выдумываю (кажется, указала на какой-то сувенир, который мы тогда купили), дождалась только «значит, так надо было, чего ты спрашиваешь» и решила больше не вспоминать. А теперь я уже знала, что семья всю жизнь скрывала от меня, например, целого Великого Архитектора в предках, и вдруг задумалась: а что от меня прятали тогда? — Пти-и-и-иц, — взмолилась я, выхлебав воду, которую ворон парой щелчков клювом затребовал у официанта, — скажи мне, пожалуйста, что книги про Хогсворт — выдумка. — Выдумка, — с некоторой опаской согласился ворон, — отвратительная выдумка, а что такое? — Ну почему сразу отвратительная… — протянула я, начиная успокаиваться: все нормально, мир не трещит по швам, моя сварливая заботливая птичка, воспользовавшись моей панической атакой, доела всю картошку… — Халтурная поделка на коленке, — продолжил пернатый. — Говорил я Славочкиным — нефиг псину называть в честь этого хлюпика, нет же, ребенок так решил… Да, точно, непонятные призраки из моего прошлого немножко подождут, есть вопросы поинтереснее: — Сла-воч-ки-ным? — с удовольствием выговорила я. Ворон смущенно потупил клювик. — Люди, особенно близкие друзья, иногда дают друг другу прозвища, — менторски изрек он. — Рогнеде только не говори. — Люди! — напомнила я. — А ты птичка. Чего за хозяином повторяешь? — Хочу и повторяю, — надулся ворон и съехал с темы: — Говорю же, отвратительная поделка. Ну где ты видела, чтобы недоучки за взрослых мир спасали? — В зеркале? — ляпнула я и вжала голову в плечи: сейчас моя птичка будет орать. Ворон щелкнул клювом и наставил его на меня, как, будь он человеком, наставил бы указательный палец: — Вот и я о том же. — Моя вредная булочка, — хищно начала я, хватая его обеими руками, — на что-то намекает и не может сказать прямо? — Ну так не интересно, — буркнул ворон, когда я случайно (а чего у птички все части тела меньше, чем мои руки?) почесала под хвостиком. — Ладно, птичка говорит прямо. Хогсворт твой — халтурная поделка и дешевая заказуха британского правительства, потому что Шотландская академия магии и колдовства облажалась и их надо было прикрывать. Довольна? Пусти уже. Не выпуская ворона из рук, я брякнулась головой на стол. — Облажалась? — спросила я наконец, потому что, в сущности, можно было повторить за вороном любое другое слово или добавить парочку матерных от себя — и на все это я хотела бы получить ответ. — Угу, — устало каркнул ворон и вдруг без танцев с бубном с моей стороны поделился: — Что обидно, свои, архитекторы облажались. Что-то там у себя рассчитали, чтобы кампус их академии всегда был скрыт от непосвященных, но то ли не на всех материалах проверили, то ли артефакты голыми руками трогали, — тут он со значением посмотрел на меня, но я сделала вид, что не понимаю намеков. — В общем, вспышки в небе, зеленые лучи по всему Соединенному Королевству, диарея у сов, дипломатический скандал и проект в заморозку. А могли бы полезную штуку, между прочим, сделать, спрятал нашу академию — и никто не пытается отжать здание под дачу губернатора… Не спрашивай, — велел он. — Диарея у сов? — послушно спросила я не про дачу губернатора. Тем более о совах я уже сегодня думала. — Британские ученые установили… — начал ворон, сам клекотнул над своей шуткой и исправился: — В смысле британские мастера слова присобачили сов, — тут хихикнула я, — к доставке писем. Да, как в книге. — Я резко прекратила хихикать и спала с лица. — Чего ты? — Да просто… — вдруг очень спокойно выдала я. — Просто мои родители, оказывается, не только скрывали от меня, что фамилия у нас не просто так, но еще и в эту твою шотландскую академию обманом не пустили. Дело житейское. Я сама не знала, что сейчас будет, истерический смех, слезы или большой матерный загиб, но ворон аккуратно потянул меня клювом за шиворот: — Пройдемте, Евгения Яновна, лучше на воздух. *** Что сказать? Орала я громко, орала я долго, и родителям очень повезло, что ворон увел меня подальше от нашей почты и я не сообразила им позвонить и все высказать. Хотя они, может, уже спят и видят во сне совиную диарею. Когда я ударила кулаком по парапету третьей реки подряд и костяшки стали кровить, ворон поднял мою руку за рукав: — Не рекомендую. Места силы могут решить, что это офигенная жертва для исполнения желаний, а желания у тебя сейчас так себе. Тогда я взгромоздилась на гранитную глыбу задницей и принялась жестикулировать, намереваясь продолжить орать, но обнаружила, что сдулась. — А у тебя какие желания? — устало уточнила я. — Еще картошечки? — Картошечки, — согласился ворон, — три литра кофе и написать пособие «Что делать, если ваш предок сломал ключ». И чего не делать, чтобы несколько поколений спустя к вам не прилетел черный ворон и не нагадил в самую душу. — Не надо! — внезапно развеселилась я. — Не надо туда летать, там воздух не очень. И погода отвратная. — Потом слетаю, — недобро уверил ворон. — Благословение на свадьбу, все дела. А как ты относишься к картошечке, которая пирожное? — резко сменил он тему. Я заинтересованно на него посмотрела. — Идем во-о-он туда и берем на двоих килограмм. *** — Зайдем с другой стороны, — заявил очень тяжелый ворон с моего плеча, когда мы вышли из кафе и я повернула в сторону академии. Я вздрогнула и собралась разворачиваться: куда еще заходить, когда уже спать хочется? — Женя, я образно. Зайдем с другой стороны: ты хотела бы учиться в Шотландской академии? — Сейчас — нет, — ответила я. — Сейчас я хочу учиться у Славиной, работать с ректором, чесать мою булочку и спасать библиотеку Аалто. И это только до завтрака. — Пернатый хмыкнул. — Но вот на стажировку бы съездила, только не к профессору Северу. — Съездишь, — уверил ворон, и я как-то сразу поверила. — Чуть попозже, может, следующим летом, может, перед дипломом. А чем тебе Профессор Север не нравится? Ну, кроме имени? — Он мне на днях лицо облизал, — с несчастным видом ответила я, чувствуя, как меня отпускает. — И шерсть отстирывать не успеваю. — Шерсть — это боль, — отозвался ворон, — особенно в бороде. — Твоей или ректора? — не удержалась я, в красках представив обе этих картины. — Да, — только и ответила вредная птица.