Что происходит в Белой Комнате?

      Её зубы разрушали. Раз за разом. Для безропотного служения и "обостренных ощущений". Раскрашивали по песчинке или регрессировали в молочные, которые затем исчезали, поэтапно принося боль от прорезывания, растяжения и кровоточения дёсен — всего за секунды. Квинтэссенция боли, проливающая по венам естественный дофамин — гормон, предназначенный природой для проживания мучительных страданий, ему не суждено было дойти до мозга и остановить их. Слишком быстрая, неестественно стремительная реакция, не предусмотренная биологией онтогенеза. Зубы регенерировали — для скорейшего набора веса и «сексуальных» форм. Насколько вообще возможно было использовать это слово в отношении потерянной, обезумевшей от страха белобрысой девчонки.       Белая Комната пахла формалином и чем-то сладким, приторным, как гнилые яблоки. Это был запах страха, который въелся в стены, в простыни, в сам воздух. Где-то в коридоре капала вода — ритмично, как метроном, отсчитывающий чужую жизнь.       Она использовала свой язык уже для всех поверхностей и отверстий человеческого тела. Безвольная кукла, сосредоточившаяся уже даже не на своём дискомфорте, а на комфорте Того, Кто Сверху.       Под ритмичные толчки вбивающихся в её теплое тельце, она по команде могла наизусть рассказать о смерти своей матери или наложить заклинание памяти на свои ступни, возвращаясь в школьные будни, когда одногруппники прятали её обувь по окрестностям Хогвартса.       Обслуживала, теряла сознание и спала. Во снах к ней приходили картинки: она, маленькая-маленькая, встает на носочки босыми тонкими пальцами, пытается дотянуться до дерева, где спрятан её левый ботинок. Разноцветный шнурок свисает с ветки, дразняще покачиваясь на легком ветру. Её руки короткие, и она склоняется к земле, чтобы заплакать. Подушечки пальцев касаются земли. Она такая мягкая и молчаливая, словно все понимает. Грязь забивается под ногти. Они будто одно целое. Отдают друг другу кусочек себя. Горькие капли подступают, размывая радужку и пощипывая в ресницах. Но через почву к ней стремится побег, растущий неимоверно быстро. Он строит путь от своих корней прямо через её тело, вплетаясь в кожу и подстраиваясь, делая её руки длинными настолько, что она с лёгкостью касается верхушек деревьев. Она достаёт ботинок, но видит, обувь ей уже не нужна. Её ноги — корни. Массивные и устойчивые, уходят далеко вглубь земли. Там, в почве, умирают старые жизни, порождая новый цикл.       Вчера во сне она ещё плакала. Сегодня — нет. Завтра, может быть, она даже не будет тянуться к ботинку. Может быть, она просто будет стоять и слушать, как прорастает листва.       — Спасибо, — шелестит она дереву внутри себя и чувствует, как её голова слегка покачивается красивой увесистой кроной.       — Что ты собираешься делать, девочка? Куда ты пойдёшь? — спрашивает дерево, безмолвно отдавая слова прямо в её голову.       — Я буду ждать птиц, — отвечает девочка. И впервые за три года улыбается.

***

      Она просыпается. И не знает, куда улетели птицы. Она хочет плакать или упасть, сбивая в кровь локти и колени, чтоб хотя бы таким образом увидеть настоящий след своего существования.       Её глаза не могут опухнуть от слёз, а вес не падает из-за тщательной слежки и контроля Комнаты.       Кровь с молоком, а не девочка, — замечают клиенты, когда им «не удается её добить», и они бывают особенно жестоки.       Только её расширенные, не моргающие зрачки показывают явно тот ужас, который она переживает. Когда она ищет птиц и поворачивается на их щебет — но это лишь голоса персонала или очередных Клиентов.

***

      Для неё время остановилось три года назад. Для него — ускорилось до предела после войны. Они были двумя крайностями, которые не могли встретиться посередине.

***

      Ксенофилиус — дурак. Он верит, что Белая Комната — ничто более чем санаторий, в котором девушка познаёт себя, находит ответы на многие вопросы, учится общаться с людьми и вести себя в обществе.       Лавгуд разворачивает свежий выпуск «Ежедневного пророка» и улыбается. «Белая Комната: революция в образовании», — гласит заголовок. Он складывает газету аккуратно, как реликвию, и кладет к стопке неразобранных писем.       Двадцать восьмое число. В этот день каждого месяца на его счёт капают огромные суммы "грантов" за заслуги его дочери в государственной службе. Девочка хорошо себя показывает, набирается опыта в общении, приносит пользу обществу.       На эти деньги он покупает редкие издания «Придиры» — собственные журналы, которые давно не выходят, но он скупает их на аукционах, как будто это спасёт дело его жизни. Он тратит тысячи галлеонов на коллекцию вымерших магических существ — чучела ногхвостов, заспиртованных крангов, перья птиц-пересмешников, которые давно не поют. Он заказывает из Норвегии редчайшие сорта чая, которые Пандора любила пить по утрам, хотя сам чай ему не нравится. Он покупает её любимые духи — «Лунный свет и вереск» — и ставит флакон на туалетный столик, хотя она не вернётся, чтобы ими воспользоваться.       Пандора умерла три года назад. Не от болезни. Не от старости. Она экспериментировала с заклинанием, которое должно было позволить ей общаться с существами из параллельных измерений — теми самыми, о которых она писала в «Придире». Заклинание пошло не так. Её тело нашли в лаборатории, но оно было... неправильным. Слишком лёгким. Слишком прозрачным. Как будто часть её ушла туда, куда она так хотела попасть, а часть осталась здесь, застряв между мирами.       Ксенофилиус похоронил пустой гроб.       Он не может заниматься с ней должным образом и отпускает это так, как отпускают нечаянно произошедший случай.       У него есть живая дочь. Но он всем своим существом всё ещё там — со своей женой. В их спальне, где на её стороне кровати до сих пор лежат её пижамы, слегка помятые, как будто она только что встала. В её лаборатории, которую он запер, но иногда стоит перед дверью часами, разговаривая с ней через дерево. В её любимых креслах, где он сидит по вечерам, держа её недочитанную книгу, хотя не может прочитать ни слова — буквы плывут перед глазами.       Он разговаривает с её портретом каждое утро. Рассказывает про Луну, про «Ежедневный пророк», про погоду. Портрет молчит — Пандора не успела создать говорящую копию себя. Но Ксенофилиус кивает, как будто она ответила, и улыбается, как будто она смеётся.       — Сегодня пришло письмо из Белой Комнаты, дорогая, — говорит он портрету, поправляя воротник мантии.       — Луна хорошо себя ведёт. Говорят, она учится общаться. — Он улыбается, хотя глаза его пустые.       — Ты бы гордилась ею. Она такая же... особенная, как ты.       Портрет молчит. Пандора на нём застыла в момент, когда она смеялась — Ксенофилиус выбрал именно этот снимок, хотя она на нём немного размыта, как будто двигалась. Как будто собиралась уйти.       — Я скучаю, — шепчет он, и голос его дрожит. — Я так скучаю.

***

      Кровь с молоком.       Так говорили про него.       Это было во «Флориш и Блоттс».       Гарри стоял у прилавка, сжимая список книг так сильно, что бумага помялась.       Ему было одиннадцать, и он ещё не знал, что такое быть Избранным, что такое Война, что такое Белая Комната и Легализованное Насилие. Он был просто мальчиком в слишком большой одежде, который впервые видел волшебный мир.       За спиной у него стояла женщина с ребёнком лет семи. Мальчик тянулся к книге на верхней полке, не доставал, подпрыгивал, злился.       — Мам, ну достань! — ныл он.       Женщина рассмеялась — мягко, без раздражения — и легко сняла книгу. Она растрепала ему волосы, и он надулся, но было видно, что ему приятно.       — Ну что ты, как маленький, — сказала она, и в её голосе было столько тепла, что Гарри невольно обернулся.       Мальчик был румяный, щекастый, с веснушками и яркими голубыми глазами. Он выглядел здоровым, сытым, любимым. Но не раздражающе залюбленным, как Дадли, а по-хорошему, по-доброму холеным, чистым и открытым. Может быть, именно такие мальчики и достойны любви?       — Кровь с молоком, — сказала женщина, тепло смеясь, глядя на сына с такой гордостью, будто он совершил подвиг.       — Мой мальчик — кровь с молоком.       Гарри отвернулся быстро, чтобы они не заметили, как он смотрит. Он чувствовал, как что-то сжимается в груди — не боль, а что-то хуже. Пустота. Осознание того, что у него никогда не было и не будет ничего подобного. Что его никогда не называли так. Что его щёки никогда не были румяными, что он всегда был слишком худым, слишком бледным, слишком... неправильным.       Он купил свои книги молча, стараясь не смотреть на них больше. Но он запомнил эти слова. Запомнил навсегда.       Кровь с молоком.       Так говорили про здоровых детей. Про любимых. Про тех, у кого есть матери, которые гладят по голове и смеются.       Гарри всю жизнь мечтал обрести счастье называть так кого-нибудь. Или чтобы кто-нибудь назвал так его.       Он шёл по Косому переулку, и слова звучали в его голове снова и снова. Кровь с молоком. Он смотрел на свои руки — тонкие, бледные, с выступающими костяшками. Он смотрел на свои ноги — худые, в ботинках Дадли, которые были ему велики. Он был всем, чем угодно, но только не кровью с молоком. Он был водой с пылью. Тенью с костями. Чем-то, что забыли накормить, забыли обнять, забыли назвать.

***

      — Профессор, вы оплакиваете женщину, которая была добра к вам, но вы просто не смогли быть достаточно уверенным и серьёзным, чтобы предложить ей что-то большее. Вы не стали её опорой и защитой, а позволили другому забрать её. Вы сами предали свою любовь. И плачете. Я... оплакиваю свою мать. Которую так никогда и не узнаю. Серьёзно, профессор, я завидую вам. Вы знаете, как пахнут её волосы. Как звучит её голос. Как она смеётся над особенно остроумными шутками. Как смотрит с удивлением и как хмурится, когда злится.       Профессор, я смотрю на вас и хочу вырвать из вашего сердца каждое это воспоминание до единого. Хочу услышать, как вы на самом деле плачете, теряя её. Потому что сейчас вы не потеряли. Может быть, вы своими руками отодвинули подальше возможность быть рядом. Не спорю. Это случилось в тот самый момент, когда Лили хотела уюта и дома, а вы были недостаточно надежны, чтобы это ей дать. Но вы никогда не теряли самое важное. Её чёртово присутствие в жизни. То, чего у меня никогда не было.       Вы достаточно много бездействовали, чтобы её потерять. А я просто... неправильно родился. Бог с ним, тётя с дядей даже не смогли рассказать мне настоящую причину их смерти.       Зеленые глаза загорелись и потухли, зрачки сжались в такт пульсации в висках и подступающей мигрени. А кто говорил, что блуждать по его сознанию — хорошая идея? Через копошащиеся перед глазами расплывающиеся точки он смеялся. Адреналин от решения выплюнуть все это прямо ему в лицо оказался довольно приятным.       — Гарри, я... никогда не думал об этом.       — Иначе говоря, я не виноват, что вы проебали своё счастье — говорил Гарри теперь уже вслух. — Лили была бесконечно добра с вами и наверняка давала все возможные шансы. Которые вы упустили. Она была добра со мной также, как с вами. Но я не имел физической возможности это добро ей вернуть. А у вас всегда была возможность. И сейчас вместо того, чтобы чтить её память и жить достойно, вы лишь извергаете ненависть и презрение к тому, что она защищала ценой своей жизни.

***

      На пепле догоревшей ненависти и наконец-то прозвучавшей злости наконец-то зарождался тот самый прочный и убийственно обжигающий альянс.

***

      Липкие волосы встали дыбом. Вцепиться, успокоить жгучую пульсацию в глубине черепа. Нужно помыть голову, но он не хочет быть чистым, не сейчас. Неправильно. В этом много из его молодости. Чулан, щеколда, не отсвечивать. Часто ли он мылся? Достаточно, чтобы не раздражать тётку с дядей, недостаточно, чтобы чувствовать себя человеком. Сдерживать потребности, потому что слишком мешаешь. Ему снился кошмар. Что случилось? — война, смерти, не смог спасти — чушь. Просто чушь. Самый удобный и праведный предлог. Ему уже всё равно. Никто не видит его личную боль. Отправить письмо Гермионе? Она поддержит. Но задавит сочувствием. Из её глаз будут литься слёзы. Тонкие соленые линии по щекам. Ей совсем не идет плакать. Нет. Расстраивать её он не хотел. Рон не поймёт. Вроде уже есть рядом люди, которые интересуются, что с тобой происходит, а рассказать им всё равно нечего. Потому что не поймут. Потому что слишком расстроятся. Потому что не выдержат того же, что и он. Кошмары о его детстве и о том, какой реальности он лишился из-за всего.

***

      Пророчество из Комнаты тайн привело его не в библиотеку, а в глушь. В избу, пахнущую можжевельником, сушёной полынью и чужим, застарелым страхом перед неизбежным.       Фигура в халате, сшитом из лоскутов невообразимо ярких, почти ядовитых тканей, увешанном птичьими костями и потускневшими монетами, медленно била в бубен. Ритм совпадал с ударами сердца Гарри. Где-то в полумраке, за пеленой едкого дыма, тихо подпевали послушники — их голоса сливались в единое, тягучее гудение, от которого вибрировали зубы и плыла реальность.       — Ты найдёшь его, когда он отчаится, — голос старика был нечеловеческим, он звучал прямо в черепе, перекрывая стук кожи по дереву.       — Только это поможет ему принять тебя. Тебе будет тяжело. Но только вместе вы сможете собрать воедино то целое, что разбилось.       Он должен был быть сильным. Намного сильнее, чем сейчас. И чем когда-либо. Он должен быть готов. Он почти не верил в это, но пока на свете был человек, которому Гарри хотел помочь, и от этой мысли его не тошнило — он готов стараться.       — Придёт время, — пропел старик, и его глаза под густыми седыми бровями сверкнули в отблесках очага. Бубен замолк. — Появится человек, который примет тебя. Тот, кто настолько ненавидит, что станет идеальным оружием. Идеальным палачом. А ты будешь его агнцем.       Гарри замер. Рука непроизвольно сжалась в кулак, ногти впились в ладонь.       — Как я его узнаю? — спросил он, и голос предательски дрогнул в тишине избы.       Старик наклонился вперёд. Запах полыни и старой крови стал невыносимо резким.       — Он носит твои шрамы на своём теле, — тихо произнёс он, глядя куда-то сквозь Гарри. — Но всё ещё доверяет тебе.

***

      Липкие волосы липли ко лбу. Он силой воли заставил себя раздеться и пойти в ванную. Он особенно не любил смотреть на свои огрубевшие мышцы, исполосованные шрамами войны и испытаний — сейчас поверх каждого сантиметра тела устилались узоры из рун. Он принимал ванну с парами зелий и лунного камня.       Вода в ванне от едких паров окрасилась в мутно-зелёный. Руны на его груди пульсировали в такт, как второе, чужое сердце под кожей.       Он сжал кулак так сильно, что ногти впились в ладонь до крови. Одна капля упала в воду, и руны на его руке вспыхнули красным. Он дышал. Вдох. Выдох. Ещё раз.       Он провел языком по своим зубам — настоящим, навсегда. У неё они вырастали снова. У него — нет. Может быть, в этом была разница между ними. Он помнил каждую боль. Она — не помнила ничего. Но понимала все.

***

      Он не должен был этого видеть. Первый раз, когда он переступил порог Белой Комнаты, он ещё верил, что это Государственное Учреждение. Здесь все происходит добровольно, легально, гуманно и только в рамках необходимого. Он обязан был лишь проверить и убедиться, что всё хорошо своими глазами. В очередной раз стать Голосом толпы. Своеобразной печатью качества. Авторитетом. Тем, с чьего позволения можно пойти куда угодно.       Может, он действительно поверил бы и успокоился. Если бы не чувствовал больше остальных. Если бы это была не она.       Она была опьянена заклинаниями, которые напрочь лишали её воли и рассудка. Она была счастлива и открыта. Готова на все. И, о Магия, когда на его месте были другие, им действительно казалось, что неразборчивый бред — обычная часть ее личности, а она просто занимается любимым делом.       — Система не любит, когда забирают её шестерёнки, Гарри.       Она не соглашалась уходить. Она словно не существовала больше нигде, кроме этой Комнаты. И Гарри согласился. Ему ничего не осталось, кроме как заключить госконтракт. Право единственного посетителя. Персонал мерзко посмеивался, явно довольный поведением Героя. Он приходил редко. Сильно саднило сердце от того, что она не хотела уйти. А может, выйти из системы не так просто, как он думал.

***

      Белые спутанные волосы лежали на груди Поттера. Полумна говорила, что будет лучше. Несмотря на её повреждённое сознание, он никогда не подвергал сомнению ни одно слетевшее с ее уст словечко.       Сейчас, после кошмара, Полумна гладила его по голове, и её пальцы застревали в липких прядях, но она не останавливалась. И он действительно верил, что всё будет хорошо.       — Они вернутся, — прошептала она. — Птицы всегда возвращаются.       — Система не любит, когда забирают её шестерёнки, — тихо повторял Гарри.       — Тебе ничего не остаётся, как встроиться, чтобы сломать её изнутри — отвечала она.