Соловьи у пивного киоска.
Морды их цвета серого воска.
Я уйду проходными дворами...
***
1995.
Входная дверь хлопнула громче, чем нужно. Жёлтый свет старой лампочки озарил коридор, а вместе с ним и стоящую около комода потрепанную гитару в разрисованном чехле.
Князева. В квартире пахло табаком и краской, проще говоря – Андреем. Миша не помнил, как он добрался до дома – помнил лишь хруст чужого лица под своим кулаком,
его имя на чужих губах и звон в собственной пьяной башке. Хоть что–то своё.
Андрей не спал. Лежал на раздвинутом диване в комнате, которая выполняла роль и гостиной, и спальни. Послушно ждал Мишу, ушедшего покурить, но вернувшегося спустя час. «Всю пачку выкурил, что–ли?». Андрею, безусловно, пачки сигарет на такого хорошего человека жалко не было. Просто Горшенёв, как помнится, планировал бросить.
Миша тяжело стягивает с себя заношенные берцы, кожанку, в клочья разорванную где–то на спине, громко дышит и оборачивается к зеркалу. Лучше бы унял своё любопытство и прошёл мимо. По хорошему нужно оперативно съебаться к Шуре Балунову на ночь, дабы не напугать Андрея своим разбитым ебальником, но тот всё равно узнает. По пустому взгляду, осипшему голосу, очередному выбитому зубу (Князев уже потихоньку ведёт подсчёт оставшихся. Интересно, какого это – целоваться с беззубым парнем?). Шура – редкий человек, совмещающий в себе и клоуна и психолога, но перед смертью, как говорится, не надышишься.
В тусклой мгле ночной комнаты Миша, который надеялся проскочить как можно тише, смог разглядеть Андрея, лежавшего спиной к нему. Он отвернулся к стене и с независимым видом водил пальцем по цветастому настенному ковру. Горшенёв почти улыбнулся, застукав Князева за этим робким, почти детским жестом, и сделал шаг вперёд, запнувшись за какую–то спортивную сумку.
Андрей хрюкнул от смеха.
– Извини, Мишка, – пробормотал Андрей шёпотом, высунув свой породистый нос из под одеяла с ублюдским пододеяльником в цветочек. – Негоже вещам на полу валяться, помню. Каюсь и прошу помиловать, не донёс, раскумарило. Прилёг на минутку и уснул на час, не серчай, Мишка.
Миша подавленно вздыхает, носком отпинывая сумку куда–то под диван, и присаживается на край. Пружины скрипят, как несмазанная телега, уклончиво сгибаясь под недостаточным весом парня.
Оглушительное молчание в комнате висит над их головами, как подвешенный сосуд с водой, изредка позволяющий очередной капле просочиться и упасть на голову. Андрею эта тишина не нравится.
– Миш, завтра вставать рано... точнее, уже сегодня. Давай, не дури, переодевайся и дуй на боковую, – Князев наощупь шуршит по застиранной простыне, стараясь в знак поддержки собрать Мишкины пальцы в единый кулак, переплести их и полежать так минутку–другую. Он находит его руку с привычным перстнем на среднем пальцы и замирает: широкая, почти медвежья ладонь оказывается в чужой крови. – Блять.
Миша щурится не столько от горького возгласа Андрея, сколько от светящего в самые шары прикроватного ночника.
– Андрюх, давай... того самого... потише. Башка трещит.
Князь – умница, послушно кивает и подскакивает с дивана в поисках анальгина и перекиси. Оставлять Горшенёва одного страшно, Андрей буквально носится по квартире и приходит к выводу, что Миша простит и запьёт таблетку водой из кувшина у окна, которой Князев разводил краски.
– Они сказали, что ты – заднеприводный ублюдок, Андрей, я не смог оставить это просто так.
– Пусть говорят, мне похуй.
– А мне не похуй, Андрей.
Миша произносит его имя чрезмерно болезненно и хрипло, по мере необходимости отхаркивая подступающую кровь, и это отдаёт болезненной пульсацией напролом под рёбрами. Где–то на лестничной клетке звонко рявкнула соседская собака, но он и бровью не повёл.
– Миша, не связывайся с дураками. Тебе одного меня должно быть с лихвой, – Андрей пытается пошутить, но никто не позволяет себе и хилой улыбки. Он мягко промакивает
сердечнуюбезобразную рану на груди предварительно пропитанным перекисью платочком, кусает обветренные губы и почти всхлипывает от обиды. – Миш...
– Да не страдай ты, ё–моё! И воспитывать меня тоже не надо, мне отца достаточно было. – устало цедит Горшенёв, хотя в глубине души слепо надеется на то, что Андрей его пожалеет. Просто и по–человечески. Слащаво и позорно.
Крупная ссадина безбожно кровит, капая и растекаясь на всё ту же дурацкую простынь в цветочек багровой, клюквенно–брусничной кляксой. Безобразно. Андрей протягивает ему таблетку, но Миша не находит в себе сил даже поднять её. Князев, придерживая кувшин, кладёт ему её на язык и поит почти из рук, подобно выпавшему из гнезда галчонку. Вода льётся из горлышка куда–то мимо, стекает по шее и мешается с запёкшейся кровью.
– Андрей... я ведь тоже не дурак. Вернее, дурак, ну... да блять! – бесится Мишка, не находя верных слов. – Он наговорил хуйни про тебя, я ему вмазал, не зная, что у него кореша рядом. Трое на одного не честно, Андрюха!
Андрюха готов был поклясться, что слушал Мишу, но, к сожалению, улавливал лишь глухую хрипотцу в его голосе, поверхностное дыхание и нарастающий отёк. Он осторожно осматривает грудную клетку и в глазах темнеет от злости. Но он молчит. Говорит только Миша.
– Они сказали, что я пидор! А потом они сказали, что ты пидор тоже! – Горшенёв возмущался, как самая противная ябеда в детском саду, но галдел без умолку, не умея по–другому говорить о своих чувствах. Сам просил вести себя потише, но адреналин накрыл второй волной и Князь не решился тыкать его носом. – Я любую ересь в свою сторону стерплю, но за тебя заступлюсь всегда, Андрей. Потому что ты мне важен. И спим мы на одном диване нихуя не по причине того, что он один на всю квартиру, так я бы и на пол ушёл, не переломился бы, веришь мне, Андрей? Я за тебя жизнь отдам, а ты из—за каких–то царапин переживаешь.
Князев громко дышит, до тупого очевидно недовольный прослушанным монологом. Руки чешутся приласкать его, укрыть от всяческой падали вокруг, навязать чувство стопроцентной защищённости, да тот не даётся – скулит монотонно и норовит удрать от слепых прикосновений. Эти суки отбили ему рёбра.
– Да и вообще! Херня это всё, Андрюх... – Миша перестаёт дышать, когда чувствует, как чужие губы касаются его разъёбанных костяшек. – Андрюх...
– Я тоже не дурак, Мишка, – перебивает его Андрей, прикрывая свои глаза. Как кристальный лёд, мать его, но большего тепла, чем в этих двух айсбергах Горшенёв впредь не встречал. – Я прекрасно понимаю, что не за интересы ты подрался, не за анархию, и даже не за себя самого. Они правы насчёт пидоров, Мишка.
Правда оказывается на стороне Андрея и Миша стремительно притихает. Битый час переливать из пустого в порожнее нет никакой необходимости, они давно сказали друг другу всё, что хотели. Не словами, конечно, скорее своим бесконечным присутствием, сердечными переживаниями и флиртом, грамотно замаскированным под стёб. Крайняя фраза ощущается как удар под дых, как признание или новомодный западный «каминг–аут», как абсолютный пиздец. Бегает глазами по перевязанной ране на своём же туловище, и когда только его успели перебинтовать? Видимо, пока он истерил. А ещё он оперативно успел озвучить всё то, что заполошно билось в его кипящем сердце ещё с первого дня в реставрационке.
Андрей, блять, такой лопоухий, с этими своими сожжёнными, осветлёнными волосами, невзрачной серьгой в левом ухе и абсолютным пониманием того, что Миша сам в себе понять не может. Его внутренние демоны образцово–показательно ходят на поводке, петлю которого решительно держит Князев.
– Не пойдём завтра ни на какую репетицию, будешь лежать. И не вздумай мне перечить, – почти строго наставляет Андрей, но его не слушают. Миша притих, как шуганный зверёк в безмолвной надежде на то, что его не заметят. Сердце у него щемило адски.
Остатки здравого смысла ехидно доказывали ему, что поступают они из ряда вон неправильно, аморально и вовсе не по–людски, но отступать было некуда. Мишка молчать больше не сможет.
– Не нужно за меня жизнь отдавать, Миш. Живи, пожалуйста, ей богу, дураком сделаешь со своими выкрутасами. Уж не бей в лицо, но Шура мне давно всё про тебя рассказал. Я всего лишь пытался нащупать под тобой почву, но ты сам попятился спиной и упал мне прямиком в руки.
Они молчаливо встречают предрассветные сумерки, обнимаются, тянутся и тычутся друг в друга лбами, как телята, переплетают пальцы и оба впервые не уходят в себя, а барахтаются где–то на поверхности, почти бесстыже заглядывая в глаза напротив. Они обязательно расскажут обо всём купидону–Шуре (и Мишка, возможно, даже выскажет ему пару ласковых).
