Никто не учил

Тэхён не помнил, когда перестал спать по ночам. Казалось, это было всегда — лежать в темноте, слушать, смотреть на потолок, чувствовать, как время тянется, как капли воды падают в раковине. Он привык к этому состоянию — между сном и явью, когда тело отдыхает, а мозг продолжает сканировать звуки. Знал: если перестанет слушать, то пропустит шаги на лестнице. Пропустит скрип двери. Пропустит момент, когда нужно будет спрятаться. Он помнил запах. Сначала запах. Перегар — дешёвое пиво, пот и ещё что-то, от чего сворачивало желудок. Тяжёлый, липкий, въедавшийся в одежду, в постельное бельё, в волосы. Тэхён научился не дышать, когда отчим наклонялся к нему. Задерживал дыхание, считал про себя — один, два, три, — пока тот не отворачивался. Он помнил руки. Грубые, с мозолями на ладонях, с грязными ногтями, с запахом табака. Они ложились на его плечи, живот, бёдра. Они были тяжёлыми — слишком тяжёлыми для тела двенадцатилетнего мальчика. Ким Тэхён помнил ту ночь. Вторую ночь. После первой он думал, что это не повторится. Что это было ошибкой, случайностью, чем-то, что отчим сделал в пьяном угаре и забудет к утру. Он ошибался. Отчим вошёл без стука — даже не притворяясь, что может постучать. Тэхён лежал под одеялом, притворяясь спящим. Знал, что бесполезно, но не мог заставить себя открыть глаза. Он слышал его шаги — тяжёлые, медленные, уверенные. Шаги человека, который знает, что его никто не остановит. — Я знаю, что ты не спишь, — его голос был низким, хриплым, с хмельной растяжкой на гласных. Тэхён не отвечал. Он лежал и смотрел в стену, на старую трещину в штукатурке, которую давно нужно было зашпаклевать. Отчим сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом — тяжело, с утробным скрипом. Тэхён чувствовал его запах — резкий, кислый, невыносимый. Задержал дыхание, уже наученный и начал считать — один, два, три… — Не молчи, — сказал отчим. — Я хочу, чтобы ты смотрел на меня, когда я говорю с тобой. Тэхён медленно повернул голову. Он смотрел на отчима, но видел его как будто через плёнку — нечётко, отстранённо. Уже начинал отключаться — уходить в то место внутри себя, где не было боли и страха. — Ты знаешь, почему я здесь? — спросил отчим. Тэхён молчал. — Я хочу, чтобы ты мне помог, — сказал отчим. — Ты же хочешь помочь? Хочешь, чтобы я не трогал твою сестру? Тэхён кивнул. — Тогда не молчи, — сказал отчим. — Скажи это. — Я помогу, — его голос был чужим, как будто говорил кто-то другой, кто жил где-то очень далеко. Отчим ухмыльнулся. Тэхён смотрел на его лицо — на жирный нос, на щетину, на маленький шрам над бровью. Он смотрел на шрам и думал о том, как он появился. Может быть, его тоже кто-то ударил. Может быть, он тоже когда-то был кем-то другим. — Ложись на спину, — сказал тот. Тэхён лёг. Смотрел в потолок — на жёлтые обои с выцветшим рисунком, которые давно уже не были жёлтыми, а стали бледно-бежевыми от времени. Отчим снял ремень. Тэхён услышал звук расстёгивающейся пряжки — металлический, резкий, как удар. Он смотрел в потолок и продолжал считать — три, четыре, пять... — Не отворачивайся, — это была не просьба, а приказ. — Я хочу, чтобы ты видел меня. Чтобы ты запомнил, что это ты выбрал. Ты выбрал это вместо своей сестры. Тэхён чувствовал, как его тело начинает дрожать. Не мог это контролировать. Это было как холод, который пробирал до костей, хотя в комнате было душно и жарко. Дрожал, и его зубы стучали друг о друга, и он не мог остановиться. — Не дрожи, — сказал его персональный мучитель. — Иначе я причиню тебе боль. Тэхён закрыл глаза. Он не хотел дрожать. Он хотел быть мёртвым. Хотел исчезнуть, раствориться в этом потолке, в этих выцветших обоях, в серой штукатурке. Он чувствовал, как руки отчима касаются его тела. Они двигались по его животу, по бёдрам, по тому, что нельзя было называть. Он чувствовал их — горячие, влажные, с въевшейся грязью под ногтями. Он чувствовал, как его тело сжимается от отвращения, но он не мог пошевелиться. — Ты хороший мальчик, — сказал отчим. — Ты делаешь всё правильно. Голос мужчины был почти нежным. Почти ласковым. Тэхён ненавидел этот голос больше, чем его руки. Потому что голос лгал. Этот голос говорил о любви, в то время как руки делали то, что делали. Тэхён открыл глаза. Он смотрел в потолок и считал — шесть, семь, восемь... Отчим тяжело дышал, и его дыхание было липким и влажным. Тэхён чувствовал его на своей шее, на щеке, на губах. Хотел закричать, но знал, что это бесполезно. Уже проверял. Когда он закричал в первый раз, мать закрыла дверь. Он слышал, как она включила музыку громче — чтобы ничего не слышать. И замолчал. Навсегда. Потому что кричать было больнее, чем молчать. Отчим был грубым. Не жестоким — просто грубым. Ему было не важно, чувствует ли Тэхён боль. Было важно только одно — чтобы мальчишка оставался неподвижным, чтобы не сопротивлялся, чтобы был послушным. Когда это закончилось — и это всегда заканчивалось слишком рано, но для ребенка это длилось вечность, — отчим встал и застегнул ремень. Росмотрел на него сверху вниз и ухмыльнулся. — Хорошая работа, — сказал он. — Завтра я приду снова. А ты будешь готов. Потому что ты не хочешь, чтобы я пошёл к твоей сестре. Он вышел. Дверь закрылась. А Тэхён лежал неподвижно. Смотрел в потолок, на жёлтые обои, на трещину в штукатурке. Чувствовал, как по ноге стекает что-то мокрое, но не знал, что это — кровь или что-то ещё. Не хотел знать. Он закрыл глаза и попытался уйти в то место внутри себя, где его никто не мог коснуться. Это было трудно. Но он научился. Выжил. Не знал, как — но выжил. А теперь, годы спустя, лежал в тёплой постели, рядом с человеком, который не причинял ему боли. Но его тело всё ещё помнило. Он открыл глаза. Голос Чонгука прозвучал из темноты: — Ты опять не спишь? Тэхён лежал на спине, глядя в потолок. — Не могу, — ответил он. — Опять мысли? — Воспоминания. — Хочешь поделиться? Тэхён молчал. Он думал о том, что Чонгук не знает всей правды. Что знает только то, что Тэхён был готов рассказать. Но не детали — запах, звук расстёгивающейся пряжки, тяжесть тела, шёпот в темноте, который лгал о любви. — Как-нибудь, — сказал Тэхён. — Может быть, когда-нибудь. Чонгук не давил. Он просто сел на край кровати и положил руку на его плечо. — Ты не обязан рассказывать, — сказал он. — Но я буду слушать, если решишь. Тэхён смотрел на него. На его спокойное лицо, на его глаза, которые смотрели на него с теплотой. — Ты знаешь, — сказал Тэхён, — я никогда не рассказывал об этом. Никому. Даже Хёрин не знает всего. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Потому что это мерзко. — Я знаю. — И потому что мне стыдно. — Тебе не должно быть стыдно. Это не твоя вина. Тэхён посмотрел на него. В темноте Чонгук казался почти призрачным — но его рука была тёплой и реальной. — Это не моя вина, — повторил Тэхён. — Я знаю. Но иногда я всё равно чувствую, что это так. — Это не твоя вина, — повторил Чонгук. — Я буду говорить тебе это столько раз, сколько понадобится. Пока ты не перестанешь в это верить. Тэхён закрыл глаза. Рука Чонгука была тёплой, успокаивающей. — Спасибо, — сказал он. — Ты уже говорил. — Я хочу, чтобы ты слышал это чаще. — Я слышу. Они сидели в темноте, молча, пока за окном не начало светлеть. Утро пришло серым и холодным. Тэхён не заметил, когда заснул. Он помнил только руку Чонгука на своём плече, тёплую и тяжелую, и то, как он смотрел в потолок, пока за окном не начало светлеть. А потом — провал. Чёрный, без сновидений, без кошмаров. Просто пустота. Проснулся от того, что Паук тёрся о его лицо — мокрый нос, мягкая шерсть, требовательное урчание. Ким открыл глаза и увидел кота, который сидел у него на груди и смотрел на него с укором. — Ты голодный? — спросил Тэхён. Паук мяукнул — утвердительно, нетерпеливо. Тэхён попытался сесть и почувствовал, что его тело как будто не его. Каждая мышца была вялой, как будто он не спал, а лежал в бетоне. С трудом поднялся, прошёл на кухню, насыпал корм в миску. Паук тут же набросился на еду, а Тэхён сел за стол и уставился в стену. Чонгук спал на на животе, лицом в подушку. Одна рука была вытянута в сторону, пальцы почти касались пустого пространства там, где вчера лежал Тэхён. Он спал тяжело, но не спокойно — между бровями залегла складка, и пальцы иногда подёргивались. Тэхён смотрел на него. Думал о том, что рассказал прошлой ночью. О том, как отчим заходил в его комнату. О ремне, о запахе перегара, о матери, которая закрыла дверь. Он думал о том, что теперь Чонгук знает всё. Или почти всё. Из спальни донеслось шуршание. Чонгук перевернулся на бок. Открыл глаза. Понял по шуму что его половинка сидит на кухне, и замер. — Ты уже встал? — спросил он. Голос был хриплым, сонным. — Да, — ответил Тэхён. — Ты долго спал? — Я не знаю. Я просто закрыл глаза. И слово блуждал в темноте. — Это хорошо, — сказал Чонгук, садясь на кровати. — Что ты закрыл глаза. Он встал и прошёл на кухню. Остановился рядом с Тэхёном, положил руку на его плечо. Тэхён чувствовал её тепло, но внутри всё ещё было холодно. — Ты в порядке? — спросил Чонгук. — Не знаю, — ответил Тэхён. — Я хочу думать, что да. Но я не уверен. — Это нормально, — сказал Чонгук. — После того, что ты рассказал, нормально не быть в порядке. Тэхён поднял на него взгляд. В глазах Чонгука не было жалости — было что-то другое. Что-то похожее на твёрдую решимость. — Я хочу спросить тебя кое-что, — сказал Тэхён. — Спрашивай. — Ты не злишься? На меня? За то, что я рассказал? Чонгук моргнул. — Злюсь? — Я подумал, что, может быть, тебе это трудно слушать. Что я нагружаю тебя. — Нет. — Голос Чонгука стал твёрже. — Ты не нагружаешь меня. Ты доверяешь мне. Это другое. — Но я вижу, что ты злишься. Чонгук сжал челюсть. Взял руки Тэхёна в свои. — Я злюсь на него, — сказал он. — Не на тебя. Я хочу найти его и размазать по стенке за то, что он сделал с тобой. Я хочу, чтобы он почувствовал ту же боль, что и ты. Я хочу убить его. — Я знаю, — сказал Тэхён. — Но я не сделаю этого. Потому что знаю, что ты не хочешь. Потому что ты не хочешь, чтобы я пачкал руки. — Ты прав, — сказал Тэхён. — Я не хочу этого. — Тогда я не сделаю этого, — сказал Чонгук. — Я хочу быть тем, кто не причиняет тебе боли. Даже в мыслях. Он замолчал. Его пальцы сжали руки Тэхёна, но не больно. — Я чувствую это, — сказал он. — Ярость. Она внутри меня. Прямо сейчас. Она хочет вырваться наружу. И я боюсь, что если я не остановлю её, я сорвусь. Я хочу сказать тебе кое-что. — Что? — Я хочу сказать «тишина». Тэхён посмотрел на него. Чонгук смотрел в ответ — открыто, честно. — Я хочу сказать это слово. Не потому что я злюсь на тебя. А потому что я хочу защитить тебя от своей ярости. — Скажи его, — сказал Тэхён. — Я отойду. Чонгук глубоко вдохнул. Выдохнул. — Тишина, — сказал он. Тэхён медленно отодвинулся. Встал из-за стола и отошёл на расстояние вытянутой руки. Остановился у стены и посмотрел на Чонгука. Чонгук сидел за столом, сжав пальцы в кулаки. Он не двигался. Он просто дышал — глубоко, тяжело, но ровно. — Я не сорвусь, — сказал он. — Я обещаю. Тэхён молчал. Ждал. Чонгук медленно выдохнул. Разжал кулаки. Посмотрел на свои руки, потом на Тэхёна. — Можешь вернуться. Тэхён шагнул вперёд. Сел на прежнее место. Чонгук взял его руки в свои. — Я хочу, чтобы ты знал, — сказал он. — Я никогда не сделаю тебе больно. Даже когда внутри меня ярость. Я использую то слово. Буду говорить это когда нужно. Чтобы защитить тебя. От себя. — Я знаю, — сказал Тэхён. — Поэтому я не боюсь. — Ты всегда так говоришь. «Я знаю». «Я не боюсь». — Это правда. — Ты слишком доверчивый. — Я не доверчивый. — Тэхён покачал головой. — Ты доказал, что я могу тебе верить. Чонгук смотрел на него. Сжал его руки сильнее. — Я хочу кое-что тебе сказать, — сказал он. — Не «тишина». Другое слово. — Какое? Чонгук помедлил. Его пальцы дрожали, когда он водил по костяшкам Тэхёна. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, что я говорю это редко. Но я хочу, чтобы ты слышал это чаще. Особенно когда я злюсь. Чтобы ты знал: моя злость не имеет к тебе отношения. — Я понимаю, — сказал Тэхён. И в его голосе появилась лёгкая, почти незаметная улыбка. — Но спасибо, что сказал. Чонгук наклонился и поцеловал его в лоб — мягко, почти невесомо. — Ты должен знать, что я здесь, — сказал он. — Ты не один. Ты больше не в том доме. Ты здесь, со мной. — Я знаю, — вновь повторился Тэхён. Они сидели на кухне, держась за руки, пока за окном не начало светлеть совсем. Паук съел свой корм и теперь сидел на подоконнике, смотрел на них и умывался. И в этой тишине Тэхён почувствовал, что, возможно, он сможет спать по ночам. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь. Дождь за окном превратил город в размытое пятно. Серое небо нависало над крышами, и капли стекали по стёклам, оставляя мутные дорожки. Тэхён стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как вода струится по асфальту, смывая грязь и оставляя после себя блестящую, мокрую поверхность. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты слились в часы, часы — в один бесконечный серый день. Чонгук ушёл на работу через два часа после того разговора. Не хотел уходить. Тэхён видел это — по тому, как он стоял у двери, задерживаясь на пороге, как пальцы сжимали ключи, как он смотрел на Тэхёна, будто хотел сказать что-то ещё. Но он сказал только: «Я вернусь». И Тэхён кивнул. Потому что он знал: Чонгук вернётся. Он всегда возвращался. Теперь Тэхён стоял у окна один. Паук спал на диване, свернувшись в чёрный клубок, и его урчание было единственным звуком в тишине. Слушал это урчание и пытался не думать о том, что рассказал сегодня утром. О том, как отчим заходил в его комнату. О том, как мать закрывала дверь. О том, как он научился отключаться, чтобы не чувствовать боли. Но мысли возвращались. Они всегда возвращались. Он вспомнил, как однажды, после очередной ночи, он лежал на кровати и смотрел в потолок. Чувствовал, как всё внутри него пусто и холодно. Не мог плакать, не мог кричать, не мог двигаться. Просто лежал и смотрел на трещину в штукатурке, которая становилась всё больше с каждым годом. Подумалось тогда: «Если я умру, она останется одна». И он не умер. Выжил. Теперь стоял у окна в своей собственной квартире, с собственным котом и человеком, который возвращался домой, чтобы быть с ним. И он всё ещё не мог поверить, что это реально. Зазвонил телефон. Тэхён подошёл к столу, взял трубку. — Я скучаю по тебе, — сказал голос на том конце. Чонгук. Тэхён закрыл глаза и почувствовал, как внутри него что-то тает. — Ты звонишь, чтобы сказать это? — спросил он. — Да. — Голос Чонгука звучал тихо, почти неуверенно. — Я не могу перестать думать о том, что ты сказал сегодня утром. Я хочу быть рядом. — Ты скоро будешь. — Я знаю. Но я хочу быть сейчас. Тэхён молчал. Он слышал, как на том конце провода кто-то разговаривает, как стучат клавиши, как шумит офис. Чонгук был там, среди всего этого шума, и он думал о нём. — Ты в порядке? — спросил Чонгук. — Не знаю. — Я хочу, чтобы ты знал: я не думаю о тебе иначе. Ты не стал другим из-за того, что рассказал. — Я рад что это так, я доверяю тебе больше чем себе сейчас. — Ты всё ещё тот же человек, которого я люблю. Тэхён сжал трубку сильнее. — Спасибо, — сказал он. — Ты уже говорил. — Но я хочу, чтобы ты слышал это чаще. — Я слышу. — Чонгук? — сказал Тэхён. — М? — Я тоже скучаю по тебе. На том конце провода было тихо. Тэхён слышал только дыхание Чонгука — ровное, тёплое. — Я скоро буду, — сказал Чонгук. — Жди меня. — Я всегда жду. Он положил трубку. Снова подошёл к окну. Дождь всё ещё шёл, но небо начало светлеть, становясь из серого бледно-голубым. Он представил, как Чонгук возвращается домой. Как он снимает ботинки в прихожей, как вешает пиджак, как проходит на кухню и обнимает его. Он представил это так ясно, что почти чувствовал тепло его рук. Он не знал, сколько ещё ему придётся ждать. Но он знал, что Чонгук вернётся. Он всегда возвращался. Паук проснулся, потянулся и спрыгнул с дивана. Подошёл к Тэхёну, потёрся о его ноги. — Он скоро придёт, — сказал Тэхён коту. Паук посмотрел на него своими жёлтыми глазами и мяукнул. Чонгук вернулся в шесть вечера. Шаги на лестнице были быстрыми, нетерпеливыми. Ключ повернулся дважды. Дверь открылась — и он вошёл. С пальто, мокрым от дождя, с влажными волосами, прилипшими ко лбу. — Я дома, — сказал он. — Я вижу, — ответил Тэхён. Чонгук снял ботинки, повесил пальто и подошёл к нему. Он не сказал ни слова. Просто обнял его — крепко, почти до боли, как будто пытался убедиться, что Тэхён всё ещё здесь. — Я не мог перестать думать о тебе, — сказал он в плечо Тэхёна. — Весь день. — Я тоже думал о тебе, — ответил Тэхён. Чонгук отстранился и посмотрел на него. В его глазах была та же решимость, что и утром, но теперь она была мягче, теплее. — Я хочу, чтобы ты знал: я не уйду, — сказал он. — Что бы ни случилось. Я не уйду от тебя. — Я знаю, — сказал Тэхён. — Поэтому я не боюсь. — Ты всегда так говоришь. «Я знаю». «Я не боюсь». Это правда? — Да, — ответил Тэхён. — Потому что ты доказал это. Чонгук сжал его плечи. — Тогда я продолжу доказывать, — сказал он. — Каждый день. Пока ты не перестанешь сомневаться. Они пошли на кухню. Чонгук заварил чай — зелёный для Тэхёна, чёрный для себя. Тэхён сел на стул и смотрел, как он двигается — спокойно, уверенно, как будто он всегда здесь был. — Ты молодец, — сказал Тэхён. — За что? — За то, что вернулся. За то, что не ушёл. Чонгук поставил кружки на стол и сел напротив. — Я всегда буду возвращаться, — сказал он. — Я обещаю. Тэхён взял кружку и сделал глоток. Чай был горячим, согревал изнутри. Он смотрел в окно. Дождь почти перестал, и в просветах между тучами проглядывало голубое небо. — Тэхён, — сказал Чонгук. — М? — Я хочу, чтобы ты знал: мы справимся. Вместе. Ты не один. — Я знаю, — сказал Тэхён. — Потому что ты рядом. Они сидели в тишине, пока за окном не зажглись огни. Ночь опускалась на город.