Find Me

      Сквозь сон слышится громкий звук будильника. Глаза не хотят открываться, сколько бы Чонгук не прилагал сил. И когда раздражающая мелодия играет уже в пятый раз, он все же решается потянутся к телефону. Тишина. Сон потихоньку накрывает парня снова, но ему приходится выбраться и подняться с постели. После веселой пятницы следует не слишком веселая суббота. Зачем он только поставил будильник в субботу в 8 утра.       — Чёрт, зачем я только договорился с этим идиотом бегать с утра, — тянет он и все же собирает себя с кровати.       Чонгук смотрит на разбросанные вещи на полу. Не сейчас, явно не сейчас. Он идёт в ванную. Там конечно все относительно чисто, не считая носков, которые он зачем-то снял, когда обнимался с унитазом в четыре утра. Ему ужасно плохо, но если он не выйдет на пробежку, Алекс его убьёт. И если бы это только было правдой. Он бы с удовольствием сейчас умер. Но судьба велит иначе. Чонгук смотрит в зеркало и видит чёрта, не иначе. Синяки под глазами, растрёпанные волосы, помятое лицо. Ночью закатывали асфальт. Точнее Чонгука в него. Продолжать смотреть на это творение не хотелось.       Он умылся на скорую руку и почистил зубы. Несколько раз набрал в руки воду и выпил. На кухню тащиться ужасно лень. Каждое движение отдавалось тупой болью в голову. Он поморщился и вернулся в комнату. В шкафу нарыл старые спортивки и не менее старую олимпийку. Даже летом в Лондоне холодно. Особенно утром, особенно с похмелья. В один карман он сунул телефон, который оказался на половину заряжен и ключи.       Уже в 8:48 он закрывал входную дверь. На удивление, друг ещё ни разу не позвонил. Чонгук надеется увидеть его в парке ровно в девять. Иначе убьёт уже Чон его.       Коридор старого лондонского дома пахнет пылью и жареным беконом из соседней квартиры. Чонгук идёт к лифту. До него остаётся три шага, когда металлическая дверь кабинки с мягким пинь открывается.       Из него выходит он.       Чонгук замирает на месте, потому что мир вдруг переключает частоту. Как будто до этого была чёрно-белая реальность с похмельем и гудящими проводами в голове, а теперь цвет, насыщенный, почти болезненно яркий. Парень. Лет двадцать пять, на вид ровесник Чонгука. Высокий, широкий в плечах, но при этом удивительно лёгкий. На нём длинное белое пальто, расстёгнутое, из-под него — чёрная водолазка и серые брюки, которые сидят так, будто шиты на заказ. Волосы пепельные, чуть завиваются на концах, падают на лоб. У него лицо, которое невозможно забыть: пухлые губы, острые скулы, и глаза — большие, тёмные, с каким-то вечным удивлением внутри. Глаза-луны. Он держит в одной руке бумажный стаканчик с кофе.       И смотрит на Чонгука.       Взгляд скользит сверху вниз: взлохмаченные волосы, мутные глаза, дурацкая олимпийка, которая даже не застегнута, незавязанные шнурки. Потом поднимается обратно к лицу. Тэхён чуть склоняет голову набок, как любопытная большая птица, и уголок его губ дёргается вверх.       Тишина длится дольше положенного.       — Ты бы умылся перед пробежкой, — говорит парень мягким, чуть хрипловатым голосом с лёгким акцентом — кажется, французским. — У тебя на щеке след от подушки.       Чонгук моргает. Он понимает каждое слово, но мозг отказывается их связывать. Потому что голос — это отдельная катастрофа. Низкий, тёплый, обволакивающий, как какао в декабре. И интонация не злая, даже не насмешливая, скорее заботливая. Словно они знакомы сто лет и парень имеет полное право комментировать его внешний вид.       — Чего? — единственное, что может выдавить Чонгук.       Парень улыбается. Улыбка раскрывает всё его лицо: глаза превращаются в щёлочки, щёки округляются, появляются ямочки.       — Удачи, — говорит парень, проходя мимо. От него пахнет кофе, ванилью и чем-то свежим, вроде морозного утреннего воздуха и только что испечённого круассана. Он задевает Чонгука плечом и выходит из лифта, не обернувшись.       Чонгук стоит как вкопанный.       Внутри поднимается что-то странное — не похмелье, нет. Скорее электрический разряд от кончика пальцев до макушки. Шнурки все ещё болтаются. На щеке всё ещё горит след от подушки, который заметил этот незнакомец. Он не знает имени парня. Не знает, куда тот пошёл. Но уже точно знает, что завтра в это же время будет стоять у этого лифта с умытым лицом.       «Кто ты, чёрт возьми?» — думает Чонгук, и внутри разгорается маленькое, нелепое, совершенно нелогичное пламя.       А уже дальше по коридору, парень в пальто на секунду останавливается, делает глоток кофе и тихо улыбается в стаканчик. У него нет причин улыбаться — просто вспомнились нелепые взлохмаченные волосы, след подушки и испуганные глаза, такие огромные и тёмные, что на мгновение у него самого перехватило дыхание.       «Жалко, что мы не познакомились», — думает парень и подходит к своей двери.

***

      Чонгук продолжает думать о утреннем инцидент, когда наконец доходит до парка. Когда здоровается с Алексом. Когда они еле живые пробегают три круга. Даже когда он возвращается обратно в свою квартиру. Этот парень не покидает его мысли. Это странно. Не то, чтобы в свои 26 Чонгук никогда не влюблялся, но...Какое но? Он же не мог влюбиться в первого встречного. Глупости какие-то.              Но глупости продолжаются и в воскресенье. Чонгук просыпается без будильника. Это первое, что кажется ему подозрительным — в воскресенье он обычно спит до десяти. Но глаза открываются ровно в тот момент, когда за окном начинает светлеть лондонское небо, и в голове уже нет той свинцовой тяжести, что была вчера.       Он лежит, смотрит в потолок и думает.       Вчерашний незнакомец в белом пальто — его лицо, голос, эта дурацкая фраза про след подушки — всё это прокручивается в голове Чонгука с такой навязчивостью, будто у него внутри заело пластинку. Он уже сто раз мысленно назвал себя идиотом. Мало ли красивых людей в Лондоне. Мало ли тех, кто улыбается так, что хочется упасть в обморок. Это ничего не значит.       «Но я даже не знаю его имени, — думает Чонгук. — Я больше никогда его не увижу. И это нормально».       В груди неприятно ноет.       Он садится на кровати и смотрит на свои кроссовки, которые вчера так и остались стоять незавязанными у порога. Алекс вчера после пробежки спросил: «Ты чего такой задумчивый?» Чонгук отмахнулся: «Да голова болит». Алекс не поверил, но лезть не стал. А вечером он снова уехал к своей девушке.       Сегодня Чонгук решает пойти один. Идеальная возможность сделать вид, что ему просто нужно проветриться. Что он бежит для здоровья. Что никакой другой причины нет. Он тщательно умывается. Смотрит в зеркало — никаких следов подушки. Волосы зачёсаны. Одевается в чистое: чёрные леггинсы, сверху шорты, белая футболка, ветровка. Шнурки завязывает туго, дважды. Наносит увлажняющий крем — боже, он что, собирается на свидание? Нет. Он просто бежит.       Перед выходом Чонгук стоит у двери три секунды, потом зачем-то возвращается и брызгает на запястья лёгким парфюмом. «Это для себя», — бормочет он и чувствует, как краснеют уши.       Снова выходит в коридор, смотрит по сторонам и идёт к лифту. Он нажимает кнопку вызова. Сердце колотится — нет, не от утренней пробежки, она даже не началась. Просто если лифт откроется и внутри окажется он.       Лифт приезжает пустой.       Чонгук заходит, нажимает «1». Двери закрываются. В зеркальной стене он видит своё лицо — растерянное, почти обиженное. «Ты идиот, — говорит он своему отражению. — Ты реально идиот».       На первом этаже он выходит в подъезд. Вчера здесь пахло кофе и круассаном. Сегодня — мокрой шерстью и дешёвым освежителем воздуха. Чонгук выходит на улицу, щурится от утреннего солнца и бежит трусцой в сторону Гайд-парка.       На удивление, сегодня людей меньше. Возможно, на удивление самого Чонгука, потому что тот пытается занять свои мысли чем угодно. Он бежит по аллее, и глаза его шарят по сторонам с такой интенсивностью, что скоро начнут болеть. Каждый высокий мужчина в светлой одежде заставляет сердце подпрыгивать, а потом обмануто падать. Вон там, под старым платаном — нет, это лысый дядька с собакой. На скамейке — парень в бежевом пуховике, читает книгу, но лицо совсем не то. У фонтана — группа китайских туристов. Чонгук бежит круг, потом второй. Дыхание сбивается, но не от бега. «Какого чёрта я вообще ищу? — злится он на себя. — Человек вышел из лифта. Он мог уехать на выходные. Мог улететь в Париж, судя по его акценту. Мог вообще не жить в этом доме — может, он заходил в гости». Рациональная часть мозга включилась на полную. Но рядом с ней тихо плачет другая часть — та, которая помнит улыбку-ямочки, голос как какао и запах ванили. Чонгук останавливается, упирается руками в колени, тяжело дышит. На лбу выступила испарина. Он поднимает голову и смотрит на серое небо.       — Это глупо, — говорит он вслух. — Это просто гормоны. Просто стресс от переезда. Возможно стоит наконец найти нормальные отношения.       Но сердце не слушается.       Он бежит ещё два круга. Пьёт воду из фонтанчика. Идёт к выходу из парка, каждые десять секунд оборачиваясь. К сожалению, пепельной макушки нигде нет. Чонгук направляется спокойным шагом в сторону дома. По пути заходит в пекарню, где зачем-то берет свежий кофе и круассан. Он заходит в подъезд и специально идёт пешком, а не на лифте. По лестнице. Потому что если вдруг лифт откроется. Но лифт стоит на первом этаже, пустой. Чонгук поднимается на свой этаж, открывает дверь ключом. В квартире пахнет вчерашним пиццей и тишиной. Он снимает кроссовки, ставит их ровно. Идёт в душ. Стоит под горячей водой, закрыв глаза, и в голове снова — этот взгляд, этот наклон головы, эта невозможная улыбка.       «Кто ты, чёрт?»

***

      Утро понедельника встретило его не сильно радостно. И на работу Чонгук идёт мрачнее тучи. Он сидит в опенспейсе, кодит какой-то модуль для клиента, но каждые пять минут отвлекается и смотрит в телефон. Он уже сто раз проверил местные сообщества, инстаграм по геолокации «Саут-Кенсингтон», даже в тиктоке искал «парень белое пальто Лондон». Результат — ноль. Он не знает имени. Не знает, где тот работает. Не знает ничего. Эта пластинка в голове начинает раздражать. Этот парень прицепился к нему как банный лист.       После обеда Алекс пишет: «Ну чё, сегодня бежим?»       Они встречаются внизу в 19:00. Вечерняя пробежка. Чонгук опять сканирует каждого встречного. Алекс шутит, что у Чонгука взгляд маньяка. Чонгук смеётся, но смех натянутый. Никого. Это становится больше похоже на бред. Точно, Чонгук просто бредит. Тот парень был всего лишь его больной фантазией с похмелья.

***

      Чонгук меняет маршрут. Теперь он бегает не от подъезда к парку, а сначала делает круг вокруг дома. Вдруг тот живёт в соседнем здании? Вдруг он каждое утро выходит за кофе в ту самую пекарню? Чонгук заходит в пекарню. Покупает круассан, которого не хочет. Спрашивает у бариста, не знает ли тот высокого парня с пепельными волосами, который берёт обычно кофе с собой. Бариста пожимает плечами: «Много людей». Чонгук чувствует себя идиотом. Он сидит на лавочке напротив их дома и жуёт круассан. В голове вертится одна и та же мысль: «Допустим, я его увижу. И что я скажу? Привет, я тот парень со следом подушки, ты мне понравился, давай встречаться?». Он тихо смеётся над собой. Он взрослый человек, ему 26 лет, он не верит в любовь с первого взгляда. Это всё гормоны, дефицит дофамина после переезда, скука. Просто ему нужен кто-то, кто посмотрит на него так, как этот незнакомец — вроде бы насмешливо, но вроде бы тепло.       К вечеру вторника Чонгук решает, что заканчивает с этим. Он серьёзно говорит себе: «Стоп. Это ненормально. Прошло всего два дня, а ты уже превратился в сталкера собственного подъезда». Он удаляет поисковые запросы, прячет телефон и ложится спать в десять. Но перед сном долго смотрит на потолок и воспроизводит в памяти каждую деталь субботнего утра. Белое пальто. Стаканчик кофе. «Ты бы умылся».       Засыпает он с мыслью: «Хотя бы узнать его имя. Просто имя. И всё».

***

      В среду Чонгук просыпается с твёрдым намерением больше не искать. Он работает, обедает с коллегами, пьёт пиво после работы. Алекс замечает, что Чонгук повеселел, и радуется. В 23:30 он возвращается домой. В подъезде тусклый свет, тишина. Чонгук подходит к лифту и нажимает кнопку. Ждёт. Двери открываются — пусто. Он заходит, нажимает свой этаж. И тут замечает: на полу кабинки, у самого порога, лежит маленький бумажный квадратик. Похож на оторванный уголок чека или визитку. Чонгук нагибается, поднимает. Это визитка. Белая, плотная, с тиснением. На ней написано:       KIM TAEHYUNG       Photographer       [+44 7XXX XXX XXX]       [instagram: @thv.photo]       Чонгук смотрит на визитку, и у него подкашиваются колени. Он прислоняется к стене лифта. Сердце колотится так, что слышно в ушах. Он не знает, специально ли Тэхён обронил эту визитку. Или это просто совпадение, но Чонгук чувствует себя сумасшедшим. Снова. Но на обратной стороне, размашистым, почти небрежным почерком, чернилами, которые ещё не высохли до конца, написано одно слово:       «Умылся?»       Чонгук смеётся. Громко, истерично, в пустом лифте, в час ночи. Он смеётся так, что из глаз текут слёзы — то ли от смеха, то ли от облегчения, то ли от нежности, которая разливается по всему телу горячим сиропом.       Он выходит из лифта на своём этаже, сжимает визитку в кулаке. Заходит в квартиру, падает на диван и смотрит на телефон целую минуту. Потом набирает номер.       Гудок. Второй. Третий.       — Алло? — тот самый голос. Низкий, хрипловатый со сна. — Кто это посреди ночи?       Чонгук открывает рот, но голос не слушается. Он только слышит, как на том конце провода кто-то тихо смеётся — знакомо, тепло, с ямочками. Он видит их, даже не находясь напротив.       — Я знаю, кто ты, — наконец выдавливает Тэхён. — Тот самый парень со следом подушки.       Пауза. А потом:       — Наконец-то. А я уж думал, ты так и будешь бегать круги вокруг дома до следующей субботы.       Чонгук зажмуривается и улыбается в темноту лондонской квартиры. Внутри всё поёт — глупо, иррационально, по-детски. И плевать, что это не любовь с первого взгляда. Это что-то другое. Что-то, чему он пока не придумал названия.       Но имя у этого «чего-то» теперь есть. Ким Тэхён.       Он несколько раз проговаривает его про себя. Пробует.       — Ты спишь? — спрашивает Тэхён после долгой паузы.       — Нет, — Чонгук лежит на диване в гостиной, прижав телефон к уху так сильно, что ухо начинает гореть. — Я теперь, кажется, никогда не усну.       Тэхён тихо смеётся. В трубке слышно, как он переворачивается на кровати — шелест простыни, скрип пружин.       — Я тоже. Знаешь, я специально обронил эту визитку сегодня утром. Думал, ты найдёшь её днём. А ты нашёл только в час ночи.       — Я был на работе, — оправдывается Чонгук. — И потом… я думал, ты просто показался мне. Что я тебя выдумал.       — Выдумал? — Тэхён смеётся громче. — Я сто килограмм чистой выдумки? Спасибо.       — Ты не сто, — поправляет Чонгук. — Ты…       Он замолкает, потому что не знает, как закончить. Красивый? Нелепый? Человек, который заставил его мыть лицо перед пробежкой и ждать у лифта каждое утро?       — Ты просто… есть, — заканчивает он.       Тэхён молчит несколько секунд. Потом говорит очень тихо:       — Я рад, что я есть.       Чонгук закрывает глаза. В темноте он видит белое пальто, пепельные волосы, улыбку с ямочками.       — Тэхён?       — М?       — Завтра… то есть уже сегодня. Ты занят?       — Для тебя — нет.       — Тогда может, сходим куда-нибудь? Не на пробежку. Нормально, например, в ресторан или парк.       — В смысле на свидание? — в голосе Тэхёна слышна улыбка.       Чонгук краснеет даже в пустой комнате.       — Ну да.       — Во сколько?       — В семь вечера?       — В семь вечера я буду у твоего лифта. Только в этот раз не сбегай на пробежку.       — Я никуда не сбегу, — обещает Чонгук.       Они ещё полчаса говорят ни о чём: о погоде, о том, что Тэхён ненавидит дождь, но любит фотографировать мокрый асфальт, о том, что Чонгук боится высоты, но хочет подняться на London Eye. Потом Тэхён зевает — протяжно, по-щенячьи — и говорит, что если они не лягут спать, то оба завтра будут выглядеть как два оживших трупа.       — Спокойной ночи, Чонгук.       — Спокойной ночи, Тэхён.       Чонгук вешает трубку. Смотрит на экран: вызов длился пятьдесят семь минут. Он улыбается идиотской улыбкой, потом перечитывает сообщение с адресом — то самое, от Тэхёна, которое пришло почти сразу. Сохраняет номер в контакты. Ставит сердечко.       «Завтра», — думает он. — «Завтра я его увижу».       И всю ночь ему снится лифт, который открывается не на его этаже, а в поле из жёлтых круассанов, и там, посреди этого поля, стоит Тэхён в белом пальто и машет рукой.

***

      Чонгук перемерил семь футболок. Алекс, который зашёл к нему за зарядкой, застал его в состоянии полного паралича перед открытым шкафом.       — Чон, ты идёшь на собеседование или на свадьбу?       — На свидание, — признался Чонгук.       Алекс присвистнул.       — С тем самым, из лифта?       — С ним самым.       — Тогда надевай чёрную рубашку. И волосы зачеши. И Боже, не пей перед этим.       — Я и не собирался.       — Умница.       В 18:55 Чонгук уже стоял у лифта. Он выбрал чёрную рубашку с длинным рукавом, но закатал их, как сказал Алекс, светлые джинсы и кроссовки, которые не пахнут потом. Пахло от него хорошим парфюмом — тем самым, которым он брызнул в воскресенье для себя. Конечно для себя.       Лифт приехал ровно в 19:00. Двери открылись, и внутри стоял Тэхён. Чонгук забыл, как дышать. Потому что Тэхён сегодня был другим. Не в пальто, не в спортивном. На нём был широкий бежевый свитер, который сползал с одного плеча, чёрные брюки и ботинки на толстой подошве. Волосы он убрал назад — открылся лоб, и Чонгук вдруг понял, что у Тэхёна идеальная линия скул, которую он не разглядел в первую встречу.       — Ты… — начал Чонгук.       — Ты тоже, — сказал Тэхён, и глаза его стали огромными и тёмными. — Ты очень красивый.       — Ты тоже, — эхом отозвался Чонгук.       Они стояли друг напротив друга в открытом лифте, и ни один не нажимал кнопку. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, кто-то кашлянул.       — Мы поедем? — спросил Тэхён.       — Куда?       — Я подумал, может, не в Лондон. Может, поедем в Гринвич? Там тихо, можно сесть на траву, посмотреть на звёзды.       — Звёзды в Лондоне? — усмехнулся Чонгук.       — Я знаю одно место, — Тэхён улыбнулся загадочно. — Доверься мне.       Он нажал на кнопку первого этажа. Лифт поехал вниз, и Чонгук почувствовал, как их плечи почти касаются. Он хотел отодвинуться, но не смог. Или не захотел.       Они вышли на улицу. Тэхён поймал такси и всю дорогу до Гринвича они молчали, но молчание было плотным, как сироп — тёплым и сладким. Тэхён смотрел в окно, Чонгук смотрел на Тэхёна. Однажды их взгляды встретились в отражении стекла, и оба улыбнулись, как дети, пойманные на шалости.       Тэхён привёз его на Королевскую обсерваторию. Они поднялись на холм, когда уже стемнело, и сели на мокрую от вечерней росы траву. Внизу раскинулся Лондон — миллион огней, Темза, сверкающие мосты.       — Красиво, — сказал Чонгук.       — Ты про город или про себя? — подколол Тэхён.       — Ты невыносим.       — А ты не умылся снова, — Тэхён потянулся и кончиком пальца провёл по щеке Чонгука. — Опять след от подушки? Или от рубашки?       Чонгук перехватил его руку. Они замерли. Сердце Чонгука колотилось так, что, казалось, его стук слышен в Гринвиче.       — Тэхён, — сказал он. — Я не знаю, что это. Я не верю в любовь с первого взгляда. Но когда я тебя увидел, у меня… всё перевернулось. Я думал о тебе каждый день. Я высматривал тебя в каждой белой куртке. Я чувствую себя сумасшедшим.       — Ты сумасшедший, — согласился Тэхён, но его пальцы не отдёрнул. — Я тоже.       — Тоже что?       — Тоже думал о тебе. Тоже выглядывал в окно, когда приходил, не бегает ли кто с дурацкими незавязанными шнурками. Я специально спустился на лифте на час раньше в субботу, чтобы тебя встретить. Я не живу в этом доме, Чонгук.              Чонгук замер.       — Что?       — Я живу в соседнем квартале. Я просто заходил в гости к другу, который живёт на твоём этаже. Но когда я тебя увидел — такого помятого, сонного, с этим следом на щеке — я понял, что должен тебя найти. Я специально пришёл в твой подъезд в воскресенье утром. Но тебя не было.       — Я бегал один, — прошептал Чонгук. — Я ждал тебя.       — А я ждал тебя. Мы оба идиоты.       Тэхён убрал руку, но только чтобы развернуться к Чонгукувсем телом. В свете дальних фонарей его глаза блестели.       — Я не ищу отношений, — сказал Тэхён. — Я не ищу вообще ничего. Но ты… ты как фото, которое не можешь перестать рассматривать. Чем дольше смотрю, тем больше деталей вижу.       — И что ты видишь? — спросил Чонгук почти шёпотом.       — Пока не скажу. Ты сам узнаешь.       Они не поцеловались в тот вечер. Только сидели на траве, смотрели на Лондон, и Чонгук впервые за долгое время чувствовал, что он не один. Рядом с Тэхёном тишина переставала быть пустой.       Вернулись они заполночь. Тэхён довёз его до подъезда, но сам не пошёл внутрь.       — Завтра? — спросил Чонгук.       — Завтра пробежка. В семь. Я приду.       — Ты не врёшь?       — Никогда тебе не солгу, — сказал Тэхён и коснулся губами его щеки — лёгким, почти невесомым поцелуем. — Обещаю.       И ушёл в ночь, оставив Чонгука стоять с горящей щекой и глупой улыбкой, которая не сходила с лица даже в душе, даже когда он упал в кровать лицом в подушку и заорал в неё от переполняющего счастья.

***

      В пятницу в 6:48 Чонгук уже стоит у лифта умытый, причёсанный, с двумя бутылками воды. Вторая для Тэхёна. На нём чёрные леггинсы, на них как обычно чёрные шорты, и новая белая футболка — он достал её практически с этикеткой, потому что старая показалась ему недостаточно белой.       Лифт открывается. Там — Тэхён. В спортивных штанах, объёмной толстовке и с камерой на шее.       — Ты с камерой на пробежку? — удивляется Чонгук.       — А вдруг будет что снимать, — пожимает плечами Тэхён. — Например, парня, который споткнётся о свои же шнурки.       — Сегодня они завязаны, — Чонгук демонстративно показывает кроссовки.       — Тогда придётся придумать другой компромат.       Они выходят на улицу. Утро пятницы, Лондон только просыпается. Они бегут по аллее Гайд-парка, и Чонгук замечает, что Тэхён действительно бегает медленно — и часто останавливается. Не потому, что устаёт, а потому что замечает то облако, то утку, то старушку с зонтом, которая выглядит как персонаж из фильма.       — Ты не бежишь, ты фотографируешь, — смеётся Чонгук.       — Я бегу глазами, — отвечает Тэхён и щёлкает камерой, поймав Чонгука, который поправляет выбившуюся из-под повязки прядь. — Вот. Теперь ты официально часть моей коллекции «Люди, которые красят Лондон».       — Ты каждому это говоришь?       — Только одному.       После пробежки они заходят в ту самую пекарню, где Чонгук за неделю до этого допрашивал бариста. Тэхён заказывает два круассана и два капучино. Садятся у окна.       — Ты хотел спросить меня о чём-то, — говорит Тэхён, откусывая круассан. Крошка падает на свитер, он её стряхивает. — Я вижу.       Чонгук мнёт салфетку.       — Это глупо.       — Валяй.       — Ты… ты не кажешься мне незнакомцем. У меня такое чувство, будто я знаю тебя сто лет. Это ненормально, да?       Тэхён перестаёт жевать. Смотрит на Чонгука долгим, изучающим взглядом — как на фотографию, которую пытается проявить в тёмной комнате.       — У меня то же самое, — наконец говорит он. — Когда я увидел тебя у лифта, я подумал: «Боже, где же ты был всё это время?»       Чонгук сглатывает. Под столом он чувствует, как колено Тэхёна касается его колена. И не убирает ногу.

***

      Это не любовь с первого взгляда, а что-то глубже — узнавание двух людей, которые, кажется, уже встречались в другой жизни.       Они встречаются каждый день. Чонгук отменяет планы с Алексом, работает удалённо, чтобы проводить больше времени с Тэхёном. А Тэхён таскает его по своим любимым местам: крышам, с которых виден закат, книжным магазинам с запахом пыли, маленьким итальянским ресторанчикам, где хозяин знает Кима в лицо и всегда даёт лучший столик.       Через две недели они впервые ночуют вместе — у Тэхёна дома, в квартире, заваленной фотографиями, кассетами, объективами и огромной кроватью, на которой умещаются двое плюс три подушки. Чонгук засыпает, уткнувшись носом в его шею, и пахнет от того кофе, ванилью и чем-то горьковатым — дымом, что ли?       — Ты куришь? — сонно спрашивает Чонгук.       — Иногда. Только сигары. Только в дни, когда случается что-то очень хорошее.       — А сегодня что случилось?              — Ты здесь, — говорит Тэхён, и Чонгук чувствует на своей макушке поцелуй.

***

      Месяц спустя они едут в Париж. Тэхён говорит, что должен показать Чонгуку свой любимый город. Они гуляют по Монмартру, Тэхён фотографирует уличных музыкантов, Чонгук — Кима. В какой-то момент Тэхён берёт его за руку — открыто, на глазах у всех — и Чон не отдёргивает. Ему плевать. Рядом с этим парнем он перестаёт бояться выглядеть глупо. На мосту Искусств, где раньше вешали замки, Тэхён достаёт из кармана простой серебряный браслет.       — Это не замок, — говорит он. — Но я хочу, чтобы ты его носил. Чтобы помнил: даже если мы поссоримся, даже если всё пойдёт не так — я всегда буду с тобой. Чонгук протягивает руку. Тэхён застёгивает браслет. И тут же достаёт второй — такой же — и протягивает Чонгуку.       — Теперь ты.       Чонгук застёгивает браслет на его запястье. Их руки в серебре. Париж шумит внизу, Сена блестит, и Чонгук впервые в жизни понимает, что такое счастье. Это просто: быть рядом с человеком, с которым молчать так же хорошо, как говорить.       — Я тебя люблю, — говорит он.       Тэхён улыбается — той улыбкой, от которой у Чонгука внутри всё переворачивается.       — Наконец-то, — шепчет он. — А я уж думал, ты никогда не скажешь.       Они целуются под парижским небом, и Чонгук чувствует, как браслет нагревается на запястье — от тепла их сплетённых пальцев. В этот момент ему кажется, что ничто на свете не сможет их разлучить.

***

      Прошёл месяц с того дня, как они поцеловались в Париже на мосту Искусств. Чонгук до сих пор помнил вкус того поцелуя — чуть солёный от слёз, своих или Тэхёна? они оба плакали, дураки. Браслет на запястье стал частью его тела. Он его не снимал даже в душе. Алекс однажды спросил: «Это то самое кольцо?» А Чонгук ответил: «Это лучше, чем кольцо. Это он». Они виделись каждый день. Каждый. Без исключений. Если у Чонгука была поздняя встреча, Тэхён приезжал к нему с ужином в контейнере. Если Тэхён задерживался на съёмках, Чонгук ждал его в кафе напротив. Их ритм синхронизировался, как у двух маятников, стоящих на одной стене. Алекс, который делил с Чонгуком квартиру, сначала подкалывал, потом перестал — потому что Чонгук приходил домой только спать, и то не всегда. Большую часть ночей он проводил у Тэхёна. В квартире Кима, где было тесно от стеллажей с фотографиями, объективов на каждой полке и огромных окон, выходящих на восток — по утрам солнце заливало всю гостиную медовым светом.       Однажды вечером, в пятницу, они сидели на полу в гостиной Тэхёна. Перед ними — коробка пиццы, две бутылки пива, и ноутбук, на котором Тэхён монтировал видео с последней съёмки. Чонгук читал книгу — «Над пропастью во ржи», Сэлинджер, перечитал десятый раз. Тэхён работал, высунув кончик языка от усердия. Чонгук украдкой наблюдал за ним: как он морщит лоб, как покусывает нижнюю губу, как заправляет выбившуюся прядь за ухо.       — Ты пялишься, — сказал Тэхён, не отрываясь от экрана.       — Ты красиво работаешь.       — Не бывает красиво работать. Бывает красиво — не работать.       — Тогда смотри на меня.       Тэхён поднял глаза. У него была привычка смотреть так, будто он видит человека насквозь — до самого дна. Чонгук всегда смущался под этим взглядом, но уже научился не отводить глаза.       — Знаешь, — сказал Тэхён, закрывая ноутбук. — Я подумал.       — О чём?       — О том, что ты слишком много вещей оставляешь у меня.       Чонгук нахмурился.       — Я тебя напрягаю? Я могу забирать…       — Нет, дурак, — Тэхён улыбнулся и ткнул его ногой в колено. — Я к тому, что тебе неудобно каждый раз таскаться туда-сюда. У тебя уже есть зубная щётка здесь, две футболки, зарядка, твоя любимая кружка, в которой ты пьёшь кофе, и даже твои кроссовки для бега стоят у порога. Ты здесь бываешь больше, чем в своей квартире.       Чонгук положил книгу. Сердце начало биться быстрее, потому что он понял, куда клонит Тэхён, но боялся поверить.       — И? — спросил он осторожно.       — И я подумал, — Тэхён отставил пиво в сторону, подвинулся ближе, — может, тебе не обязательно уходить обратно.       — Что ты предлагаешь?       — Я предлагаю тебе переехать ко мне.       Тишина. В соседней квартире кто-то играл на пианино — гаммы, неумело, с запинками. С улицы доносился шум вечернего Лондона.       — Ты серьёзно? — спросил Чонгук почти шёпотом.       — Я никогда не был серьёзнее, — ответил Тэхён. — Я хочу засыпать с тобой каждую ночь. И просыпаться с тобой. Я хочу, чтобы твои вещи висели в моём шкафу. Чтобы твои книги стояли на моих полках. Чтобы у нас был один холодильник и один диван, на котором мы будем смотреть дурацкие фильмы. Я хочу, чтобы это место стало нашим. Твоим и моим.       У Чонгука защипало в носу. Он не умел плакать при людях — сдерживался, сглатывал, сжимал кулаки. Но Тэхён видел всё равно. Видел эти предательские блестящие глаза.       — Ты чего? — Тэхён коснулся его щеки. — Я же не предложение делаю. Пока.       — Знаю, — голос Чонгука дрогнул. — Просто… я никогда не жил ни с кем. Ни с одной девушкой. Тем более с парнем. Я не знаю, получится ли у меня. Я не умею делить пространство. Я не убираю за собой.       — Я тоже.       — Я храплю, когда устаю.       — А я ворую одеяло.       — У меня ужасные привычки.       — У меня ещё хуже.       — Тэхён, — Чонгук выдохнул, — ты уверен?       Тэхён посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, от которого хотелось спрятаться и одновременно раствориться.       — Чонгук, — сказал он тихо. — Я был уверен в тебе с той секунды, как увидел твой глупый след от подушки. Всё остальное — просто детали.       Чонгук сдался. Он кивнул, потом кивнул сильнее, потом уткнулся лицом в плечо Тэхёна и прошептал:       — Да. Да. Я перееду.       Тэхён обнял его так крепко, что затрещали кости. И прошептал в макушку:       — Ты не пожалеешь. Обещаю.       Они не спали до трёх. Планировали, где что будет стоять. Тэхён пообещал освободить половину шкафа и две полки для книг. Чонгук сказал, что купит новый кофеварку — капельную, потому что его бесит возиться с туркой. Тэхён засмеялся и сказал, что его бесит, когда кофе пахнет только кофе, а не ванилью. Они поспорили полчаса о кофе, потом помирились поцелуями, потом заказали на завтра такси, чтобы перевезти вещи Чонгука.       В три часа ночи Чонгук написал Алексу: «Я переезжаю к нему. Завтра заберу вещи. Спасибо за всё, бро». Алекс ответил смайликом и одним словом: «Наконец-то».

***

      Переезд занял четыре часа и двенадцать коробок. Чонгук был поражён, сколько барахла он нажил за два месяца в Лондоне. Тэхён хохотал, глядя, как Чонгук пытается втиснуть свой пылесос в маленький чулан.       — Зачем тебе пылесос? — спросил Тэхён. — У меня есть веник.       — Веник не высасывает пыль из ковра.       — У нас нет ковра.       — Будет, — сказал Чонгук твёрдо. — Я куплю ковёр. Белый, пушистый.       — Ты хочешь белый ковёр, когда у нас будут кофе и красное вино?       — Я хочу, чтобы ты босиком ходил по нему, — сказал Чонгук, и Тэхён замолчал, покраснел и больше не спорил.       К вечеру всё было разобрано. Футболки Чонгука висели рядом с водолазками Тэхёна — чёрное, белое, серое, иногда жёлтое Тэхёна и иногда красное Чонгука. Обувь стояла в прихожей вперемешку — кроссовки рядом с ботинками, кеды рядом с лоферами. На кухне появилась вторая кружка — с единорогом, которую Чонгук притащил из своей квартиры, потому что «она смешная». Тэхён сначала закатил глаза, но потом сам начал пить из неё кофе по утрам.       Они заказали китайскую еду и ели её на полу, потому что у Кима ещё не было полноценного стола. Тэхён сидел, поджав ноги, макал пельмень в соевый соус и смотрел, как Чонгук выбирает палочками лапшу.       — У тебя соус на щеке, — сказал Тэхён.       — Специально, чтобы ты вытирал, — ответил Чонгук и наклонился вперёд.       Тэхён вытер. Пальцем. Очень медленно. Потом поцеловал в то же место.       — Ты пахнешь соусом, — прошептал он.       — Ты пахнешь домом, — ответил Чонгук.       Первую ночь в их общей квартире они не спали. Они занимались любовью — медленно, с длинными паузами, когда просто смотрели друг на друга. Потом лежали в темноте, и Чонгук водил пальцем по позвоночнику Тэхёна, считая позвонки. Раз, два, три…       — Ты знал, что влюблённые считают позвонки друг у друга? — спросил он.       — Это какая-то глупая статистика?       — Это правда. Я вычитал.       — Ты вычитал в интернете, который врёт?       — В книге.       — Ты врёшь.       — Может быть. Но я всё равно считаю.       Двадцать четыре. Чонгук поцеловал основание позвоночника. Тэхён выгнулся, как кошка.       — Чонгук-и, — сказал он сонно.       — М?       — Спасибо, что переехал.       — Спасибо, что позвал.       Они уснули под утро, обнявшись так тесно, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. И на рассвете солнце залило комнату медовым светом — как всегда по утрам, потому что окна выходили на восток, и Чонгук решил, что это самый лучший подарок, который мог сделать ему Лондон.

***

      Тэхён просыпается первым. У него лёгкий сон — он может проснуться от того, что Чонгук перевернулся на другой бок. Но сегодня он просыпается сам, без причины. Просто открывает глаза и видит Чонгука — его спящее лицо, приоткрытые губы, разметавшиеся по подушке чёрные волосы. Парень смотрит на него пять минут. Десять. Потом осторожно, одними губами целует в переносицу. Чонгук морщит нос, как кролик, и Тэхён чуть не смеётся вслух.       — Не спи, — шепчет Тэхён. — Солнце уже встало.       — Я солнце, — бормочет Чонгук. — Я встаю, когда хочу.       — Ты — моё солнце, — поправляет Тэхён. — А моё солнце должно вставать рано.       Чонгук открывает один глаз. Смотрит на Тэхёна, сонный, взлохмаченный, и вдруг улыбается — той улыбкой, которая бывает только по утрам, когда человек ещё не успел надеть маску дня.       — Ты, — говорит Чонгук хрипло, — невыносим.       — Знаю.       Он тянет Тэхёна на себя, и они ещё полчаса лежат в обнимку, пока будильник не напоминает, что пора на пробежку.

***

      Чонгук возвращается с работы уставший. У него был сложный проект — миграция базы данных, сломавшийся сервер, клиент, который звонил пятнадцать раз. Он заходит в квартиру, скидывает кроссовки, и вдыхает запах.       Чеснок, помидоры, базилик. И ещё что-то сладкое — может быть, печётся яблочный пирог?       — Тэхён? — зовёт он.       Из кухни выходит Тэхён. В фартуке в горошек. Где он вообще взял фартук в горошек? С ложкой в руке, и весь в муке.       — Ты вовремя, — говорит он. — Паста альфредо почти готова. Иди мой руки.       — Ты готовил? — Чонгук изумлён. Тэхён всегда говорил, что его кулинарные таланты ограничиваются бутербродами и яичницей.       — Я учился, пока тебя не было. Смотрел ютуб. У меня получилось. Надеюсь.       Чонгук идёт в ванную, моет руки, а когда возвращается, на столе, они наконец купили стол — маленький, круглый, из Икеи, уже стоят тарелки, вилки, свечи. Даже свечи.       — Ты чего? — Чонгук садится, чувствуя, как от запаха еды сводит желудок.       — Просто так, — пожимает плечами Тэхён, накладывая пасту. — Просто хотел сделать тебе приятно. Ты много работаешь.       Паста оказывается очень солёной. И чуть переваренной. Но Чонгук съедает всё до последней нитки, потому что это, наверное, самый вкусный ужин в его жизни. Потому что Тэхён смотрит на него с надеждой и тревогой, и когда Чонгук говорит «это великолепно», Тэхён выдыхает и улыбается так, будто выиграл в лотерею.       После ужина они моют посуду вместе. Чонгук моет, Тэхён вытирает. Они трутся плечами, и Чонгук вдруг ловит себя на мысли, что это и есть счастье. Не фейерверки, не Париж, не мост Искусств. А этот маленький круглый стол, слишком солёная паста и фартук в горошек.

***

      Они сидят на балконе — узком, лондонском, где едва помещаются два стула. Тэхён курит сигару — ту самую, по праздникам. Сегодня праздник: три месяца, как они встретились в лифте. Чонгук считает дни. Тэхён смеётся над ним, но сам хранит в телефоне фото первого свидания — Чонгук в чёрной рубашке, сидит на траве в Гринвиче.       — Знаешь, — говорит Тэхён, выпуская дым. — Я боюсь.       — Чего?       — Что это закончится.       Чонгук поворачивается к нему. В свете уличных фонарей лицо Тэхёна выглядит непривычно серьёзным.       — Не закончится, — говорит Чонгук.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что я не позволю.       Тэхён тушит сигару, поворачивается к Чонгуку, берёт его лицо в ладони.       — Ты слишком хорош для меня, — шепчет он.       — Это я слишком хорош для тебя? — усмехается Чонгук. — Ты видел себя в зеркало?              — Я серьёзно.       — Я тоже. Иди сюда.       Они целуются на балконе, под лондонским небом, в котором никогда не видно звёзд. Но Чонгуку кажется, что он видит все звёзды сразу — в глазах Тэхёна.

***

      Идея завести собаку пришла к Чонгуку внезапно. Он сидел на работе, смотрел на экран, а в голове крутилась мысль: «Тэхён один дома. Ему скучно. Ему нужно, чтобы кто-то развлекал его, когда я на работе».       Потом он вспомнил, как Тэхён на прошлой неделе остановился на улице, чтобы погладить чужого корги. Как он посмотрел на ту собаку — с такой тоской, с такой нежностью, что у Чонгука сжалось сердце.       «Я подарю ему собаку», — решил Чонгук.       Две недели он искал. Объездил пять приютов, пересмотрел сотни объявлений о продаже щенков. Он хотел золотистого ретривера — потому что однажды Тэхён сказал: «Если бы я был собакой, я был бы ретривером. Такой же глупый и любвеобильный».       Чонгук нашёл его за городом, в питомнике недалеко от Брайтона. Маленький, золотистый, с лапами, которые были слишком большими для его тела. Он спал в коробке с братьями и сёстрами, и когда Чонгук взял его на руки, щенок открыл глаза, посмотрел на него и лизнул в нос.       Чонгук влюбился.       — Я приеду, — сказал он заводчице. — Завтра.       Всю дорогу обратно в поезде он придумывал, как скажет Тэхёну. И как назвать щенка. Бам — решил он. Потому что щенок появился в их жизни внезапно, как бам — удар сердца.

***

      Чонгук сказал Тэхёну, что они едут за город на пикник. Тэхён обрадовался, собрал корзинку с сыром, виноградом и круассанами. Они сели в поезд до Брайтона, и всю дорогу Тэхён не мог понять, почему Чонгук такой нервный.       — Ты чего? — спросил Тэхён. — Экзамены сдаёшь?       — Просто хочу, чтобы день был идеальным, — ответил Чонгук, пряча глаза.       В Брайтоне они вышли на променад, погуляли по пляжу. Чонгук вёл его кругами, пока не оказался у нужной двери. Табличка: «Golden Retriever Puppies — питомник».       — Мы не туда пришли, — сказал Тэхён, останавливаясь. — Это же питомник. Зачем нам питомник?       Чонгук взял его за руку. Посмотрел в глаза.       — Тэхён, — сказал он. — Ты сказал однажды, что если бы ты был собакой, то был бы ретривером. Я не могу подарить тебе себя в виде собаки, но могу подарить кое-кого похожего.       Глаза Тэхёна расширились.       — Ты не…       — Зайди внутрь.       Тэхён зашёл. В большой комнате, в манеже, возились пять золотистых щенков. Они грызли игрушки, катались друг на друге, один из них спал в миске с водой. Тэхён замер.       — Какой из них? — прошептал он, не оборачиваясь.       — Тот, который спит в миске. Или который напал на коврик. Или который сейчас укусил брата за ухо. Любой. Твой.       Тэхён медленно повернулся. У него уже текли слёзы. Без звука, просто по щекам.       — Чонгук…       — Я знаю, что мы оба работаем, — затараторил Чонгук, нервничая. — Я знаю, что собака это ответственность. Но я посчитал бюджет, мы можем себе позволить дог-ситтера на дни, когда нас обоих нет. И я буду гулять с ним по утрам. И мы купим ему кучу игрушек. И…       — Замолчи, — сказал Тэхён и шагнул к нему.       Они обнялись прямо посреди питомника, посреди щенячьего визга и запаха сена. Тэхён плакал ему в плечо, а Чонгук гладил его по спине и улыбался так широко, что болели скулы.       — Как мы его назовём? — спросил Тэхён, отстраняясь и вытирая лицо рукавом.       — Я думал, Бам. Потому что он появился как бам — внезапно.       — Бам, — повторил Тэхён, пробуя имя на вкус. — Бам Ким? Бам Чон?       — Бам Ким Чон, — сказал Чонгук. — Как мы оба.       Тэхён выбрал щенка, который спал в миске. Потому что «это самый эксцентричный». Щенок проснулся, когда Тэхён взял его на руки, и тут же заснул снова — на руках у Тэхёна, свернувшись калачиком.       — Он похож на тебя, — сказал Тэхён, глядя на щенка. — Такой же сонный и такой же тёплый.       — Он похож на нас, — ответил Чонгук.       В поезде обратно Бам спал у Тэхёна на коленях, укрытый его шарфом. Тэхён не мог оторвать от него глаз. Он смотрел на щенка, потом на Чонгука, потом снова на щенка, и у него было такое лицо, будто он держал в руках всё счастье мира.              — Ты знал, что я хочу собаку? — спросил Тэхён.       — Я заметил, как ты смотришь на чужих собак. У тебя взгляд как у ребёнка на витрине с игрушками.       — Ты самый внимательный человек, которого я знаю.       — Только к тебе, — сказал Чонгук.       Тэхён наклонился и поцеловал его, прямо в поезде, не обращая внимания на удивлённые взгляды соседей. Бам чихнул и перевернулся на другой бок.       — Это лучший день в моей жизни, — сказал Тэхён.       — Это только начало, — ответил Чонгук.

***

      Щенок оказался ураганом в золотистой шубке.       В первую же ночь он разбудил их четыре раза: в час ночи — потому что хотел пить, в три — потому что ему приснился кошмар, он скулил и дрожал, и Тэхён просидел с ним полчаса, баюкая, как младенца, в пять — потому что услышал, как за окном проехала машина, а в шесть — просто потому, что наступило утро и пора было играть.       Чонгук, который не высыпался три дня подряд, ворчал, но когда видел, как Тэхён ползает по полу на четвереньках, изображая вторую собаку, вся злость проходила.       — Ты воспитаешь монстра, — сказал Чонгук, наблюдая, как Тэхён разрешил Баму стащить свой носок.       — Он не монстр. Он ангел.       — Он только что сжевал мой провод от зарядки.       — Купим новый.       — Тэхён…       — Чонгук, посмотри на него. Посмотри на эти глаза. Ты можешь на него злиться?       Чонгук посмотрел. Бам сидел на ковре, держа в зубах остатки провода, и смотрел на Чонгука таким невинным взглядом, что тот не выдержал.       — Ладно, — сдался он. — Но если он сожрёт мой паспорт, ты отвечаешь.       Бам, почувствовав слабину, тут же подбежал к Чонгуку, положил лапы ему на колени и лизнул в подбородок.       — Предатель, — прошептал Чонгук, но погладил его.

***

      Они быстро вошли в ритм. Утром Чонгук выбегал с Бамом на короткую прогулку, пока тот не научился бегать на длинные дистанции, потом кормил его, потом уходил на работу. Тэхён, у которого график был свободнее, занимался с Бамом днём — учил командам «сидеть» и «лежать». Бам выучил «сидеть» за два дня, «лежать» — за две недели, а «голос» не выучил никогда, потому что предпочитал выражать эмоции прыжками. Вечерами они втроём гуляли по Гайд-парку. Бам носился по газонам, падал в лужи, пытался подружиться с каждой встречной собакой. Чонгук и Тэхён шли рядом, держась за руки, и разговаривали обо всём на свете.       — Смотри, — сказал однажды Тэхён, показывая на пруд. — Утки.       — Где?       — Вон те, серые. Бам на них смотрит.       Бам действительно смотрел на уток с таким серьёзным видом, будто решал уравнение теории струн.       — Он думает, можно ли их съесть, — предположил Чонгук.       — Он думает, можно ли с ними подружиться. Он же ретривер. Он приносит, а не ест.       — Пока не ест.       Бам, будто услышав, рванул к воде. Утки взлетели. Бам замер, поражённый, потом посмотрел на хозяев с выражением «почему они умеют летать, а я нет?». Чонгук и Тэхён засмеялись так громко, что напугали прохожих. Стояли посреди парка, обнявшись, смеялись до слёз, а вокруг осыпались жёлтые листья.       — Я люблю тебя, — сказал Тэхён сквозь смех.       — Я тоже тебя люблю, — ответил Чонгук. — И Бама тоже.       — Даже когда он жуёт провода?       — Даже тогда.       Бам подбежал, отряхнулся, обрызгав их с ног до головы. И Чонгук подумал, что вот оно — его настоящее. Не сон, не выдумка. Мокрые джинсы, смех, щенок, который пахнет травой, и человек, который смотрит на него так, будто он — целая вселенная.

***

      Они поссорились впервые через три недели после переезда. Из-за ерунды — Чонгук забыл купить молоко, а Тэхён хотел утром кашу. Казалось бы, мелочь. Но усталость, работа, недосып из-за щенка — всё накопилось.       — Ты мог бы просто зайти в магазин! — крикнул Тэхён. — Он же на первом этаже!       — А ты мог бы сам сходить, если тебе так нужно! — крикнул в ответ Чонгук.       Они не разговаривали три часа. Чонгук сидел на балконе, Тэхён — на кухне. Бам метался между ними, не понимая, почему его люди вдруг перестали обниматься.       Потом Чонгук увидел, как Тэхён пытается открыть банку с томатной пастой и у него не получается — крышка не поддавалась. Тэхён пыхтел, краснел, чуть не плакал от злости. И Чонгук вдруг понял, что он дурак.       Он подошёл, молча взял банку, открыл её одним движением. Поставил на стол.       — Прости, — сказал он. — Молоко. Я дурак.       — И я дурак, — сказал Тэхён, шмыгая носом. — Я не должна была кричать.       — Должна. Я реально забыл. В сотый раз.       — Тогда купим два пакета. Один всегда будет в запасе.       — Хороший план.       Тэхён обнял его, уткнулся носом в грудь. Бам, почувствовав, что напряжение ушло, прибежал и начал прыгать вокруг них, требуя внимания.       — Он у нас миротворец, — сказал Чонгук, гладя Бама по голове.       — Он похож на тебя, — улыбнулся Тэхён. — Такой же глупый и такой же любящий.       — Я не глупый.       — Ты забыл купить молоко, хотя я просил три раза. Это гениально?       Чонгук хотел возразить, но вместо этого поцеловал Тэхёна. Прямо на кухне, пахнущей томатной пастой и обидой, которая уже испарилась.       После той ссоры у них появилось правило: если один забыл что-то важное, второй не кричит, а напоминает. Если крик всё же случился, то через час — обязательное объятие. Без условий. Даже если ты всё ещё зол. Объятие лечит всё.       Они ни разу не ложились спать злыми.

***

      Декабрь выдался холодным. Окна их квартиры покрылись узорами инея, и по утрам Чонгук подолгу стоял, разглядывая ледяные цветы на стекле. Тэхён подходил сзади, обнимал за талию, клал подбородок на плечо.       — Красиво, — говорил он.       — Холодно, — отвечал Чонгук.       — Я согрею.       Они пили горячий шоколад с маршмеллоу — новое открытие Тэхёна, который до встречи с Чонгуком считал, что шоколад должен быть только кофейным. Чонгук купил им одинаковые кружки — красные, с оленями. Тэхён сначала фыркнул, но потом признал, что олени «милые».       Бам, которому уже исполнилось четыре месяца, превратился в пушистого монстра. Он весил почти десять килограммов и всё ещё считал, что может поместиться на коленях у Чонгука. Не мог. Но лез.       — Он нас задавит во сне, — жаловался Чонгук, когда Бам запрыгнул на кровать и растянулся поперёк них обоих.       — Тогда будем спать втроём, — сказал Тэхён и погладил Бама по животу.       В рождественскую ночь Лондон сиял. Они гуляли по Оксфорд-стрит, смотрели на гирлянды, пили глинтвейн из картонных стаканчиков. Тэхён сделал сотню фотографий — Чонгука с красным носом, Бама в вязаном свитере, который тот пытался снять, огней, отражённых в лужах.       — Это лучшее Рождество в моей жизни, — сказал Тэхён.       — А прошлое?       — Прошлое я встречал один. Сидел с пиццей и смотрел «Один дома».       — А позапрошлое?       — В Париже, но с друзьями. Не то.       — А это — то?       Тэхён посмотрел на него. Снежинки падали на его ресницы. Он улыбнулся — медленно, тепло, до ямочек.       — Это — то, Чонгук. Ты — то.       Они поцеловались под падающим снегом. Бам натянул поводок, требуя продолжать движение, но они не двигались с места. Просто стояли посреди рождественского Лондона, и Чонгук чувствовал, как снежинки тают на его губах — там же, где только что были губы Тэхёна.

***

      В феврале Тэхён заболел. Сильно — грипп, температура под сорок, слабость, когда невозможно встать с кровати. Чонгук взял отгул на работе, упаковал ноутбук, но работать всё равно не мог — потому что каждые пятнадцать минут проверял, не поднялась ли температура, не нужно ли дать лекарство, не хочет ли Тэхён пить. Он варил куриный бульон — впервые в жизни. Рецепт смотрел на ютубе, получилось жидковато и безвкусно, но Тэхён ел и говорил, что это лучший бульон в мире.       — Ты врёшь, — говорил Чонгук, вытирая пот со лба.       — Не вру. Здесь любовь. Любовь — лучшая приправа.       — Это звучит как строчка из дешёвого фильма.       — Зато правда.       Бам лежал у кровати Тэхёна, положив морду на лапы, и смотрел на него преданными глазами. Он чувствовал, что хозяин плох, и вёл себя тише обычного — не прыгал, не грыз тапки, только иногда подходил и клал голову на край кровати.       — Даже собака за меня переживает, — слабо улыбнулся Тэхён.       — Мы оба за тебя переживаем, — сказал Чонгук, поправляя одеяло. — Поэтому выздоравливай быстрее. Мне надоело быть сиделкой.       — Врёшь. Тебе нравится.       Чонгук хотел возразить, но Тэхён был прав. Ему нравилось. Нравилось заботиться, нравилось быть нужным, нравилось, когда Тэхён с благодарностью смотрит на него затуманенными лихорадкой глазами.       На четвёртый день температура спала. Тэхён смог встать, дойти до душа, даже съесть нормальный ужин. Чонгук заказал их любимую пасту из итальянского ресторана, и они ели в постели, смотрели глупый сериал, а Бам спал у их ног.       — Знаешь, — сказал Тэхён, когда сериал закончился. — Я никогда не болел так хорошо.       — Что значит «хорошо»? Ты бредил, у тебя был жар.       — Но ты был рядом. Весь это время. Ты не спал ночами, ты варил этот ужасный бульон…       — Эй, бульон был съедобным.       — Он был ужасным, — засмеялся Тэхён. — Но он был твоим. И это делало его лучшим.       Чонгук хотел обидеться, но не смог. Вместо этого он обнял Тэхёна, осторожно, чтобы не раздавить, и поцеловал в макушку.       — Ты — мой дом, — сказал он. — И я не позволю дому развалиться.       Тэхён молчал. А потом Чонгук почувствовал, как его плечо становится мокрым — Тэхён плакал. Тихими, беззвучными слезами.       — Не плачь, — прошептал Чонгук.       — Я от счастья, — ответил Тэхён. — Ты знаешь, как это бывает?       Чонгук знал. Потому что сам часто плакал от счастья в последние месяцы. Раньше он думал, что счастье — это когда всё идеально. Теперь он знал: счастье — это когда ты можешь быть уставшим, злым, невыспавшимся, когда твой парень болеет, а собака сжевала провод, когда в холодильнике нет молока, а на работе аврал — и ты всё равно ни за что не хочешь меняться с кем-то другим.

***

      В марте Бам стал подростком. Он вымахал почти до колена, лапы перестали быть слишком большими, и в нём появилась та неуклюжая грация, которая бывает у щенков, внезапно осознавших свою длину. Он перестал грызть провода — теперь он грыз тапки. Только левые. Чонгук провёл исследование и выяснил, что Бам предпочитает левый тапок Тэхёна, потому что тот пахнет кофе и ванилью.       — Ты ему нравишься, — сказал Чонгук, протягивая Тэхёну изжеванный тапок. — Он тебя любит.       — Он любит меня, но выражает это через поедания моей обуви.       — У каждого свой язык любви.       Тэхён купил десять пар одинаковых тапок в интернете. Бам был счастлив — теперь у него был неограниченный запас игрушек.       По утрам они втроём бегали в парке. Бам носился как угорелый, возвращался, падал на траву и смотрел на хозяев счастливым языком набекрень. Чонгук иногда брал его на руки, хотя Бам уже весил под двадцать килограммов, и нёс до дома, приговаривая: «Мой маленький, мой пушистый, мой золотой».       — Он не маленький, — смеялся Тэхён. — Он больше тебя будет.       — Неправда.       — Правда. Ретриверы весят до тридцати пяти килограммов. Он будет как третий человек в квартире.       — Тем лучше, — сказал Чонгук. — Больше любить.       Тэхён посмотрел на него с такой нежностью, что Чонгуку пришлось опустить Бама на землю и поцеловать Тэхёна. Прямо посреди парка, под весенним солнцем, когда вокруг цвели первые крокусы.

***

      Апрель. У них уже был свой ритуал: каждое воскресное утро — круассаны и капучино из пекарни, из той самой. Они сидели за одним столиком, Бам лежал под столом и выпрашивал кусочки выпечки.       — Он растолстеет, — ворчал Чонгук, но сам тайком бросал Баму кусочек круассана.       — Ты его балуешь, — улыбался Тэхён.       — Это ты его балуешь. Я просто… разделяю твоё баловство.       Они смеялись. Бам вилял хвостом. Официантка уже знала их заказ и приносила двойной капучино без напоминаний.       Иногда Чонгук ловил себя на мысли, что эта жизнь — слишком идеальная, чтобы быть настоящей. Что в любой момент что-то пойдёт не так. Что он проснётся и окажется, что никакого Тэхёна нет, никакого Бама нет, что он всё ещё в той съёмной квартире с Алексом, а все эти месяцы — просто долгий, сладкий сон. Но потом Тэхён касался его руки, или Бам клал голову ему на колени, или в квартире пахло свежесваренным кофе, и Чонгук думал: «Если это сон, пусть он никогда не кончается». Они планировали лето. Хотели поехать в Корею — показать Тэхёна своей семье. Чонгук волновался, но Тэхён сказал: «Твоя мама будет меня обожать. Я умею очаровывать мам».       — Моя мама консервативна, — предупредил Чонгук.       — А я консервативен в любви. К тебе.       Чонгук не нашёлся, что ответить. Просто поцеловал его — там же, в пекарне, под недоумённым взглядом официантки, которая привыкла к их нежностям, но всё равно каждый раз улыбалась.       — Вы самые влюблённые, каких я видела, — сказала она однажды.       — Спасибо, — ответил Тэхён. — Мы стараемся.       — Мы не стараемся, — поправил Чонгук. — Мы просто… так живём.       И это было правдой. Они не играли роли влюблённых. Они просто были. Дышали одним воздухом, пили из одной кружки, засыпали под одно одеяло, просыпались под одно солнце. И это — обыкновенное, негромкое, состоящее из забытого молока, собачьих тапок и слишком солёной пасты — это и было то, о чём Чонгук даже не смел мечтать. Потому что он не знал, что счастье может быть таким простым.       Однажды вечером, когда Бам уснул у них в ногах, а за окном шёл дождь, Чонгук обнял Тэхёна и сказал:       — Спасибо.       — За что? — удивился Тэхён.       — За то, что вышел из того лифта.       — А если бы не вышел?       — Я бы бегал круги вокруг дома до сих пор.       Тэхён засмеялся — тем смехом, который Чонгук впервые услышал в трубке в час ночи. Низкий, виолончельный, счастливый.       — Тогда хорошо, что я вышел, — сказал Тэхён. — А то ты бы уже исхудал от бега.       — Я бы исхудал от любви.       — От любви не худеют. От любви расцветают.       Чонгук прижался щекой к его груди, слушал сердцебиение. Ровное, спокойное, живое.       «Ты — мой дом», — подумал он.       И впервые за долгое время не боялся, что этот дом рухнет.

***

      В конце апреля Чонгук наконец решился. Он сидел на диване, сжимая телефон в потных ладонях, и смотрел на Тэхёна, который возился с Бамом на ковре — учил команде «дай лапу». Бам, как обычно, вместо лапы пытался лизнуть Тэхёна в нос.       — Тэхён, — сказал Чонгук. — Я сегодня звоню маме.       Тэхён замер. Бам воспользовался моментом и лизнул-таки его в щёку.       — Серьёзно? — Тэхён выпрямился, стряхивая собачью слюну. — Ты хочешь ей рассказать обо мне?       — О нас, — поправил Чонгук. — Я не могу больше врать. Она спрашивает, с кем я живу, чем занимаюсь по вечерам. Я устал придумывать.       Тэхён подошёл, сел рядом, взял его за руку. Пальцы у Тэхёна были длинные, тёплые, с чуть обкусанными ногтями — нервная привычка, которая умиляла Чонгука.       — Ты боишься? — спросил Тэхён.       — Очень.       — А чего именно?       — Что она не примет. Что скажет «это неправильно». Что перестанет со мной разговаривать. Она у меня одна, Тэхён. Отец умер, когда я был маленький. Мама — всё, что у меня есть.       Тэхён молчал, гладя его пальцы большим пальцем.       — Тогда не надо, — сказал он тихо. — Мы подождём. Или я сам позвоню ей, представлюсь как твой друг. Не обязательно…       — Нет, — перебил Чонгук. — Я хочу. Я хочу, чтобы она знала. Чтобы ты стал частью моей семьи. Даже если ей это не понравится. Потому что ты тоже моя семья.       Тэхён посмотрел на него долгим взглядом. Его глаза стали влажными.       — Ты говоришь такие вещи, от которых хочется плакать, — прошептал он.       — Тогда плачь. Я тоже буду.       Он набрал номер. Гудки. Сердце колотилось где-то в горле. Рядом Тэхён сжимал его руку, Бам пристроил голову на коленях Чонгука.       — Чонгук-и! — голос мамы, тёплый, с сеульским акцентом, который Чонгук так любил. — Почему не звонишь? Я волнуюсь. Ты ешь нормально? Не пьёшь много?       — Мам, я в порядке, — голос дрогнул. — Мам, я хочу тебе кое-что сказать.       — Говори.       Чонгук посмотрел на Тэхёна. Тэхён кивнул.       — Мам, я… я живу с человеком. Мы вместе. Это парень. Его зовут Ким Тэхён. Я его люблю.       Он выпалил все на одном дыхании. А дальше тишина. Такая долгая, что Чонгук услышал, как Бам вздохнул.       — Мам? — позвал он.       — Ты счастлив? — спросила она. Голос был ровный, без гнева, без слёз.       — Да, — выдохнул Чонгук. — Очень.       — Тогда почему ты боишься? Я мать. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Всё остальное — неважно.       Чонгук заплакал. Беззвучно, крупными слезами, которые покатились по щекам. Тэхён обнял его за плечи.       — Познакомишь? — спросила мама.       — Он здесь, — Чонгук шмыгнул носом и передал телефон Тэхёну.       Тэхён взял трубку, и его голос вдруг стал мягким-мягким, почти детским.       — Здравствуйте, мама Чонгука. Я Тэхён. Я обещаю вам, что буду заботиться о вашем сыне. Я его очень люблю.       Она что-то сказала на корейском — Чонгук не расслышал, но Тэхён улыбнулся и ответил: «Да, он умывается. Я проверяю каждое утро».       Чонгук сквозь слёзы засмеялся. Бам заскулил, требуя внимания. Тэхён гладил собаку одной рукой, держа телефон другой, и разговаривал с мамой Чонгука так легко, будто знал её сто лет.       — Она сказала, что я похож на актёра, — сообщил Тэхён, закончив разговор. — И что хочет, чтобы мы приехали летом.       — Ты ей понравился? — Чонгук вытирал лицо футболкой.       — Я же говорил — я умею очаровывать мам.       Чонгук бросился на него, обнял так крепко, что Бам, сидевший между ними, возмущённо тявкнул.       — Спасибо, — прошептал Чонгук в плечо Тэхёна.       — За что?       — За то, что ты есть.       Тэхён погладил его по волосам.       — Я всегда буду, — сказал он. — Куда я денусь.

***

      К началу мая Бам стал ещё больше с неуёмной энергией и огромными лапами, которые он ещё не научился контролировать. Утром он будил их не как раньше — тихим поскуливанием, — а мощным прыжком на кровать, который гарантированно приземлялся на живот кому-то из хозяев.       — Бам! — стонал Чонгук, когда двадцать килограммов счастья обрушивались на его солнечное сплетение. — Тэхён, убери своего монстра!       — Он твой такой же, как и мой, — мурлыкал Тэхён, утыкаясь лицом в подушку.       Бам, услышав голоса, начинал вилять хвостом так сильно, что его зад подпрыгивал. Он облизывал Чонгука с ног до головы, потом переключался на Тэхёна, а потом нёсся на кухню и опрокидывал миску с водой.       — Мы заведём кошку, — ворчал Чонгук, вытирая лужи. — Кошки не опрокидывают миски.       — Кошки не любят так, как любит Бам, — возражал Тэхён, чесал Бама за ухом, и тот блаженно закрывал глаза.       Однажды они вернулись из супермаркета и обнаружили, что Бам нашёл на кухонном столе пачку муки. Не всю пачку, нет — только половину. Но мука была повсюду: на полу, на диване, на самом Баме, который сидел посреди белого облака и радостно чихал.       — Бам! — закричали они хором.       Бам посмотрел на них, чихнул ещё раз, и внезапно бросился к ним, оставляя за собой белый след. Он прыгнул на Чонгука, оставив отпечатки лап на его чёрных джинсах, потом на Тэхёна, который попытался увернуться, но поскользнулся на муке и шлёпнулся на пол.       Чонгук смотрел на Тэхёна, сидящего в муке, с собакой на коленях, и вдруг расхохотался. Так, что согнулся пополам, слёзы потекли по щекам. Тэхён сначала пытался сохранять серьёзное лицо, но потом тоже не выдержал — начал смеяться, и Бам, воодушевлённый всеобщим весельем, принялся носиться по кругу, поднимая муку в воздух.       Они убирались три часа. Мыли пол, стирали диванные чехлы, купали Бама, который ненавидел воду и изображал мученика. А когда всё кончилось, рухнули на диван — уставшие, но счастливые.       — Никогда не говори, что с нами скучно, — сказал Тэхён.       — Я и не говорю, — ответил Чонгук, гладя его по муке, которая всё ещё белела в волосах. — С тобой и Бамом скучно не бывает.       Они заказали пиццу и съели её, сидя на полу, потому что диван был ещё мокрый после чистки. Бам спал у них в ногах, иногда вздрагивая во сне — наверное, ему снилась мука.

***

      1 сентября Чонгуку исполнялось двадцать семь. Он не любил дни рождения — напоминали о том, что он становится старше, а его отец не дожил до тридцати. Но Тэхён решил, что это будет лучший день рождения в жизни Чонгука. Он начал готовиться за две недели. Секретно. Чонгук только замечал, что Тэхён стал подолгу задерживаться на работе, а по вечерам что-то искал в телефоне, пряча экран.       — Ты мне изменяешь? — шутил Чонгук.       — С Бамом, — серьёзно отвечал Тэхён. — Мы тайно встречаемся в парке, пока тебя нет.       — Тогда я ревную.       — Ревнуй. Я люблю, когда ты ревнуешь.       В ночь на первое сентября Чонгук проснулся от того, что Тэхён щекотал его за ухом.       — С днём рождения, — прошептал он.       — Который час?       — Пять утра.       — Ты с ума сошёл.       — Мы едем встречать рассвет.       — Куда?       — В Гринвич. На тот холм.       Чонгук хотел возразить, но Тэхён смотрел на него с таким восторгом, что он сдался. Натянул первую попавшуюся толстовку, сунул ноги в кроссовки. Бам, учуяв, что хозяева собираются на прогулку, уже прыгал у двери.       Они сели в такси. Лондон спал — серый, тихий, с редкими фонарями. В такси Тэхён вручил ему маленький свёрток.       — Это не главный подарок. Так, разминка.       Чонгук развернул. Внутри была фотография — та самая, первая, которую Тэхён сделал на мосту Ватерлоо в их первый вечер. Чонгук, смотрящий прямо в объектив, без притворства, без маски. На обороте Тэхён написал: «Ты, каким я тебя увидел. И каким хочу помнить всегда».       — Тэхён… — Чонгук прижал фото к груди.       — Не плачь. Ещё рано.       Они поднялись на холм в Гринвиче, когда небо только начинало розоветь. Бам носился по росистой траве. Чонгук и Тэхён сели на скамейку, глядя, как Лондон просыпается.       — Ты знаешь, — сказал Тэхён. — Я хочу пожелать тебе не счастья.       — Чего же?       — Чтобы ты всегда оставался собой. Когда ты настоящий — ты самый красивый. Даже со следом подушки.       Солнце вставало. Розовый стал золотым, золотой — ослепительным. Бам подбежал, мокрый от росы, и ткнулся носом в ладонь Чонгука.       — Это лучший день рождения в моей жизни, — сказал Чонгук.       — Ты говорил это на Рождество.       — Теперь говорю на день рождения.       Они поцеловались. Бам лизнул их обоих, потому что не хотел оставаться в стороне.       Вечером их ждал сюрприз. Тэхён привёл Чонгука в ресторан — маленький итальянский, с красными скатертями и живой музыкой. За столом сидели Алекс с девушкой, несколько коллег Чонгука с работы, и даже мама — по видеосвязи из Сеула, потому что не смогла прилететь.       Чонгук снова заплакал. Потом пил вино, ел тирамису, смеялся над тостом Алекса: «Пусть твой парень хотя бы иногда даёт тебе выспаться». А в конце вечера, когда гости разошлись, Тэхён взял его за руку.       — Главный подарок я отдам дома.       — Интригуешь.       Дома их ждал Бам, соседка, которая присматривала за ним и большая коробка, перевязанная золотой лентой. Чонгук открыл. Внутри был альбом — самодельный, из плотной бумаги, с фотографиями. Их история от первого снимка на мосту Ватерлоо до вчерашнего дня, когда Тэхён сфотографировал Чонгука спящим с Бамом на груди.       На последней странице — пустое место. И подпись: «А здесь будет наше будущее. Ты впишешь сам».       Чонгук долго сидел, перелистывая страницы. На каждой — частичка их жизни. Чонгук в фартуке в горошек. Видимо, Тэхён тайно сфотографировал. Бам с тапком в зубах. Их завтраки в пекарне. Вечерний Лондон с балкона.       — Тэхён, — сказал он. — Я не знаю, как отблагодарить.       — Не надо благодарить. Просто будь рядом. Всегда.       — Всегда, — повторил Чонгук.       И они заснули в обнимку, а Бам устроился у них в ногах — три существа, которым больше ничего не было нужно, кроме этого тёплого, маленького, идеального мира.

***

      Четверг, дождь. Чонгук вернулся с работы промокший до нитки. Тэхён сидел на диване в пижаме, с кружкой чая, и монтировал фотосессию. Увидев Чонгука, он отложил ноутбук.       — Иди переодевайся, простудишься.       — Я не сахарный, не растаю.       — Чонгук.       — Ладно, ладно.       Чонгук переоделся в сухое и лёг рядом с Тэхёном, положив голову ему на колени. Тэхён начал перебирать его волосы — медленно, успокаивающе. Бам тут же запрыгнул на диван и устроился у Чонгука под боком.       — Расскажи что-нибудь, — попросил Чонгук.       — О чём?       — О том дне, когда ты понял, что влюбился.       Тэхён задумался. Его пальцы продолжали гладить волосы Чонгука.       — Я думал, что это случилось у лифта, — сказал он. — Но нет. Я понял это позже.       — Когда?       — Когда мы сидели в Гринвиче, на траве. Ты рассказывал про своего отца. Про то, как он умер, когда ты был маленький. И как ты боялся, что никогда никого не полюбишь, потому что боялся потерять. Ты плакал, а я держал тебя за руку. И в тот момент я понял, что хочу убирать все твои слёзы. Навсегда.       Чонгук молчал. Сердце билось где-то в горле.       — А ты? — спросил Тэхён. — Когда ты понял?       — Когда ты сказал «умылся бы». Нет, серьёзно. В ту секунду, когда ты вышел из лифта. Я подумал: «Боже, какой красивый». А потом ты открыл рот, и я понял: «Этот человек будет моей погибелью».       — Погибелью?       — В хорошем смысле. Ты разрушил все мои стены. За одну минуту.       Тэхён наклонился и поцеловал его в лоб. Бам вздохнул во сне.       — Мы будем старыми и страшными, — сказал Тэхён. — Ты будешь лысым, я — с морщинами. Бам умрёт, и мы заведём другую собаку. И будем сидеть на балконе и вспоминать, какие мы были дураками.       — Я уже старый и страшный, — улыбнулся Чонгук.       — Ты красивый. И всегда будешь.       За окном шёл дождь. В квартире пахло чаем, собакой и любовью. Чонгук закрыл глаза и подумал, что если бы его попросили выбрать один момент, который он хотел бы помнить вечно — он выбрал бы этот. Обычный четверг, мокрые волосы, пальцы в его волосах, тёплое дыхание Тэхёна и собака, которая верит, что так будет всегда.

***

      Июнь выдался жарким. Не таким, как прошлый. Лондон, не привыкший к солнцу, плавился. Люди ходили в шортах, ели мороженое, загорали на газонах Гайд-парка. Бам обожал жару — он валялся на траве, вывалив язык, и смотрел на мир счастливыми глазами.       Чонгук и Тэхён тоже много гуляли. Они купили Баму специальный охлаждающий коврик, но тот предпочитал лежать на прохладном полу в ванной. Они смеялись, находили его в самых неожиданных местах.       В середине июня Тэхён получил предложение — большую выставку в Париже. Его фотографии должны были выставляться в галерее в центре города.       — Это огромный шанс, — сказал Тэхён, сияя. — Чонгук, ты поедешь со мной?       — Конечно, — ответил Чонгук. — Я возьму отпуск. Мы поедем все вместе — я, ты и Бам.       — Бама нельзя в Париж с нами.       — Тогда Бама оставим у Алекса. Он согласится.       Тэхён обнял его. От него пахло солнцем и потом — они только что вернулись с пробежки.       — Знаешь, — сказал Тэхён. — Мне кажется, что наша жизнь — это книга. И мы пишем её вместе.       — Тогда следующая глава будет называться «Париж-2», — улыбнулся Чонгук. — Только на этот раз без слёз.       — А с чем?       — С шампанским и круассанами.              — И с тобой, — добавил Тэхён. — Только с тобой.       Они стояли на балконе, смотрели, как солнце садится за крыши Лондона. Бам сидел у их ног и жевал резиновую игрушку. Чонгук чувствовал, как Тэхён обнимает его за талию, и думал: «Вот оно. Моё счастье. Прямо здесь».

***

      Тэхён ходил по квартире как ураган. Списки, которые он составлял, занимали пол-холодильника — листочки на магнитах, на скотче, просто прижатые кружкой. Чонгук насчитал семь штук: «вещи для выставки», «одежда», «подарки галерее», «что купить в Париже», «рестораны», «что НЕ забыть (важно!!!)», и последний, написанный красной ручкой — «Чонгук, ты взял паспорт?».       — Я возьму паспорт в день отъезда, — терпеливо объяснял Чонгук в сотый раз. — Он лежит в ящике, где всегда лежит.       — А вдруг ты забудешь?       — Тогда останусь в Лондоне, и буду смотреть на тебя через видеозвонок.       — Не смешно.       Тэхён был напряжён — выставка много значила для его карьеры. Это была не просто галерея в Париже, а целый зал под его фотографии, приглашённые критики, возможно, продажи. Он спал по пять часов, просыпался среди ночи и делал пометки в телефоне.       Чонгук видел, как Тэхён устаёт, как круги под глазами становятся темнее, как он забывает поесть. Поэтому однажды вечером, когда Тэхён в сотый раз перебирал распечатанные фото, Чонгук просто сел рядом, отобрал у него снимки и сказал:       — Стоп.       — Чонгук, я должен…       — Ты должен поужинать. Я приготовил лапшу.       — Я не голоден.       — Ты забыл пообедать, я проверял. Твоя тарелка с сэндвичем стоит нетронутой с утра. Ешь.       Тэхён хотел возразить, но Чонгук смотрел на него твёрдо — тем взглядом, который не терпел возражений. Он вздохнул, взял палочки и начал есть. Бам, учуяв запах, прибежал из коридора и уселся рядом, выпрашивая кусочек.       — Ты заботливый, — сказал Тэхён с набитым ртом.       — Кто-то же должен. Ты себя не бережёшь.       — Потому что я хочу, чтобы эта выставка прошла идеально.       — Она пройдёт идеально, потому что ты лучший, — сказал Чонгук. — А не потому, что ты перебирал фото в два часа ночи. Поел — и спать. Завтра доделаешь.       Тэхён послушно доел лапшу, вымыл посуду. Чонгук заставил. И они легли в постель. Чонгук обнял его со спины, уткнулся носом в затылок.       — Я волнуюсь, — признался Тэхён.       — Я знаю.       — А если никто не придёт? Если критика будет плохой?       — Тогда мы устроим свою выставку. В нашей квартире. Повесим фото на все стены, пригласим Алекса и соседку с йоркширским терьером. Бам будет раздавать вино.       Тэхён засмеялся — впервые за несколько дней.       — Ты идиот.       — Зато ты улыбнулся.       Тэхён повернулся к нему лицом. В темноте его глаза блестели — не от слёз, а от света уличных фонарей, пробивающегося сквозь шторы.       — Что бы я без тебя делал? — прошептал он.       — Сидел бы с голодным животом и перебирал фото в два часа ночи.       — Правда.       — Поэтому держись меня. Я твой ангел-хранитель.       — Ты мой ангел-зануда.       — Это тоже.       Они поцеловались, и Чонгук почувствовал, как напряжение понемногу уходит из тела Тэхёна. Как расслабляются его плечи, как дыхание становится ровнее.       — Спи, — сказал Чонгук. — Завтра новый день.       — Ты меня разбудишь?       — Разбужу.       — Поцелуем?       — И поцелуем.       Тэхён заснул через пять минут, свернувшись калачиком в объятиях Чонгука. А Чонгук долго ещё лежал, смотрел на него и думал о том, как сильно он этого человека любит. До боли в груди. До головокружения.

***

      За два дня до отъезда они привезли Бама к Алексу. Алекс снимал новую квартиру — побольше, с маленьким садиком, где Бам мог бегать. Чонгук привёз огромную сумку с вещами: корм, миски, игрушки. Пятнадцать штук, не меньше. Любимую подстилку Бама, которая пахла домом.       — Вы собрали собаке больше вещей, чем себе в Париж, — усмехнулся Алекс.       — Он капризный, — сказал Тэхён, гладя Бама по голове. — Ест только определённый корм, спит только на своей подстилке, и если не поиграть с ним вечером, он обижается и не даёт спать.       — Я справлюсь, — заверил Алекс. — Мы с ним хорошо ладим.       Бам, который обожал Алекса, тот всегда давал ему кусочек сыра, уже обнюхивал новый сад, забыв про хозяев. Тэхён смотрел на него с лёгкой грустью.       — Он нас даже не проводит, — прошептал он.       — Потому что знает, что мы вернёмся, — сказал Чонгук. — Собаки чувствуют.       Они обняли Алекса, погладили Бама напоследок. Бам лизнул Чонгука в щёку и тут же убежал за белкой. И они сели в такси.       Всю дорогу до дома Тэхён молчал. Чонгук взял его за руку.       — Ты скучаешь по нему уже? Мы ещё даже не уехали.       — Я скучаю по нему, когда он в соседней комнате. Я дурак.       — Ты любящий. Это разные вещи.       Дома было тихо без Бама. Не слышно цоканья когтей по паркету, не видно золотистого хвоста, мелькающего за углом. Тэхён сел на диван и обвел комнату взглядом.       — Странно, — сказал он. — Пусто.       — Зато мы можем трахаться на кухне, и никто не подойдёт выпрашивать еду, — сказал Чонгук с серьёзным лицом.       Тэхён засмеялся так, что чуть не упал с дивана.       — Ты ужасен.       — Зато ты смеёшься.       Он подошёл, протянул руку. Тэхён взял её, и они пошли на кухню — не ради того, о чём сказал Чонгук, а просто чтобы вместе приготовить ужин. В тишине, без Бама, но с чувством, что совсем скоро они вернутся, и всё будет как прежде.

***

      Евростар мчался под Ла-Маншем. Чонгук смотрел в окно на мелькающую темноту, а Тэхён дремал у него на плече. Он устал перед отъездом — собирал вещи до двух ночи, потом не мог уснуть от волнения.       Чонгук не шевелился, чтобы не разбудить. Он смотрел на Тэхёна — на его длинные ресницы, чуть приоткрытые губы, родинку под левым глазом, которую он целовал каждое утро. И думал о том, как ему повезло. Они познакомились чуть больше года назад, а казалось — целая жизнь. В хорошем смысле. Будто до встречи с Тэхёном Чонгук просто существовал, а после — начал жить.       Поезд вынырнул на поверхность, и в окне показалась французская деревня — зелёные поля, маленькие домики с красными крышами, коровы.       — Мы в Париже? — сонно спросил Тэхён.       — Почти. Ещё час.       — Я люблю тебя, — пробормотал Тэхён и снова закрыл глаза.       Чонгук поцеловал его в макушку.       — И я тебя.       Они приехали в Париж в полдень. Солнце, суета, запах круассанов и выхлопных газов. Тэхён ожил — он вертел головой, показывал на знакомые улицы, рассказывал, где он жил, когда учился здесь два года назад.       — Вот тут была моя любимая пекарня, — показывал он. — А здесь я впервые выставил фото в витрине кафе.       — Ты ностальгируешь, — заметил Чонгук.       — Немного. Но сейчас я здесь с тобой, и это лучше, чем любые воспоминания.       Они заселились в небольшую гостиницу в Марэ — старый квартал с узкими улочками и галереями. Их номер был на пятом этаже, без лифта, с окнами во внутренний дворик. Тэхён сразу разложил свои вещи — ноутбук, распечатки, камеру.       — Через два дня выставка, — сказал он, глядя на календарь. — Я должен всё проверить.       — Ты должен отдохнуть и поесть, — возразил Чонгук. — Пойдём гулять.       Они гуляли по Парижу до вечера. Сены, Нотр-Дам, в лесах после пожара, но всё равно величественный, книжные лавки на набережной. Тэхён фотографировал — не для работы, а для себя. Чонгука, уличных музыкантов, старушку с зонтиком, похожую на персонажа фильма.       — Я хочу купить тебе подарок, — сказал Тэхён, остановившись у маленькой ювелирной лавки.       — У нас уже есть браслеты.       — Это другое.       Он выбрал две подвески — простые серебряные пластинки, на которых мастер гравирует что угодно. На одной Тэхён попросил выгравировать «Чонгук», на другой — «Тэхён».       — Поменяемся, — сказал он. — Ты будешь носить меня на шее, а я — тебя.       Чонгук молча протянул руку, и Тэхён застегнул цепочку у него на шее. Потом Чонгук сделал то же самое.       — Теперь мы всегда вместе, — сказал Тэхён.       — Мы и так всегда вместе, — ответил Чонгук.       — А теперь ещё и с гравировкой.       Они поцеловались прямо посреди моста, и какой-то турист сфотографировал их. Чонгук не возражал. Пусть останется в чьём-то альбоме — этот миг, этот город, эта любовь.

***

      День открытия Тэхён проснулся в шесть утра, хотя его будильник стоял на восемь. Он лежал, смотрел в потолок и перебирал в голове всё: развеска фотографий, порядок, свет, гости, речь.       — Дыши, — сказал Чонгук, не открывая глаз. — Я слышу, как ты думаешь.       — Это громко?       — Очень.       Тэхён повернулся к нему, уткнулся лицом в грудь.       — А если я опозорюсь? — прошептал он.       — Ты не опозоришься. Ты гений.       — А если критики скажут, что это мусор?       — Тогда они ничего не понимают в искусстве.       — А если никто не придёт?       — Придут. Я позвал всех своих знакомых из Лондона. Они уже в пути.       Тэхён поднял голову.       — Ты серьезно?       — Нет, — Чонгук открыл глаза и улыбнулся. — Но я бы позвал, если бы мог. Придут. Потому что твои фото — не мусор. Они — часть тебя. А ты — лучшее, что есть в этом мире.       Тэхён долго смотрел на него, потом поцеловал — крепко, с благодарностью.       — Я люблю тебя, — сказал он.       — Знаю. А теперь давай завтракать. Тебе нужны силы.       Выставка открывалась в семь вечера. К шести Тэхён уже был в галерее — бегал, проверял каждую лампочку, поправлял рамы. Чонгук стоял в стороне, пил шампанское и смотрел на него с гордостью.       Тэхён был красив в чёрном костюме и белой рубашке, с расстёгнутой верхней пуговицей. Цепочка с подвеской «Чонгук» виднелась на шее, когда он поворачивал голову.       В семь стали приходить гости. Друзья Тэхёна из Парижа, владельцы галереи, журналисты, просто любопытные. Чонгук держался в тени, не мешал. Смотрел, как Тэхён улыбается, пожимает руки, рассказывает о своих работах.       — Вы парень Тэхёна? — спросила его женщина в очках, похожая на арт-критика.       — Да, — ответил Чонгук просто. — А вы..?       — Я его бывшая преподавательница. Он всегда был талантливым, но сегодня он превзошёл себя. Знаете почему?       — Почему?       — Потому что он счастлив. Это видно по его работам. Раньше в них была тоска, а теперь — свет.       Чонгук посмотрел на фото. И правда — свет. На многих снимках был он сам — спящий, смеющийся, с Бамом на руках, с круассаном в зубах. Тэхён выставил их любовь на всеобщее обозрение, и это было страшно и прекрасно одновременно.       В конце вечера, когда гости разошлись, Тэхён нашёл Чонгука в углу, где тот разглядывал одну из фотографий — ту самую, первую, на мосту Ватерлоо.       — Ты плакал? — спросил Тэхён, заметив красные глаза.       — Нет. Пыль попала.       — В галерее нет пыли.       — Тогда аллергия.       — На что?       — На тебя.       Тэхён обнял его, и они стояли так посреди пустого зала, среди фотографий, которые рассказывали историю их любви.       — Ты гордишься мной? — спросил Тэхён в плечо.       — Бесконечно, — ответил Чонгук. — Ты показал всему миру, какой я дурак со спящим лицом.       — Самый красивый дурак в мире.       Они поцеловались, и Чонгук почувствовал на губах соль — свою или Тэхёна, не важно.       Выставка имела успех. На следующее утро в нескольких парижских газетах вышли хвалебные статьи, одну из них Тэхён зачитал вслух за завтраком, чуть не плача от счастья. Чонгук сидел напротив, пил кофе и улыбался.       — Ты это сделал, — сказал он.       — Мы это сделали, — поправил Тэхён. — Без тебя этих фото бы не было. Ты моя муза.       — Я не муза, я просто парень, который забывает купить молоко.       — Это и есть муза.       Он перегнулся через стол и поцеловал Чонгука, прямо в кофейной пенке.

***

      После закрытия выставки они решили остаться в Париже ещё на два дня — просто погулять, побыть вдвоём. Без Бама, без работы, без списков.       Они гуляли по ночному Парижу, держась за руки. Тэхён показывал свои любимые места: кладбище Пер-Лашез, где он любил сидеть и думать: «Здесь очень тихо, и никто не мешает». Старый книжный магазин, где продавец знал его в лицо, крошечный бар, где делают лучший шоколадный фондан в мире.       — Я хочу жить здесь когда-нибудь, — сказал Тэхён, глядя на огни Эйфелевой башни. — В Париже. С тобой и Бамом.       — А Лондон?       — Лондон — это наш старт. А Париж — это мечта.       — Тогда поедем, — сказал Чонгук. — Когда-нибудь.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Они сидели на набережной, свесив ноги к воде. Сена блестела в огнях, где-то играла музыка. Тэхён положил голову на плечо Чонгука.       — Знаешь, что я понял за этот год? — спросил он.       — Что?       — Что счастье — это не когда всё идеально. А когда ты можешь быть уставшим, злым, грустным — и тебя всё равно любят. Ты меня любишь даже немытого?       — Особенно немытого, — улыбнулся Чонгук. — Напоминает нашу первую встречу.       — Ах да, след подушки. Ты был прекрасен.       — Я был ужасен.       — Ты был настоящим. И я влюбился.       Они замолчали. Чонгук думал о том, как странно устроена жизнь — один случайный лифт, один незнакомец, одна дурацкая фраза — и вот ты уже не представляешь своего будущего без этого человека.       — Тэхён, — сказал он.       — М?       — Я хочу состариться с тобой.       Тэхён поднял голову. В свете фонарей его глаза стали огромными, почти чёрными.       — Это предложение?       — Нет. Это обещание.       Тэхён долго молчал, потом взял лицо Чонгука в ладони и поцеловал — долго, медленно, так, что у Чонгука закружилась голова.       — Я принимаю, — прошептал Тэхён. — Твоё обещание. И когда-нибудь я попрошу тебя сделать его официальным.       — Когда-нибудь, — согласился Чонгук.       Башня сверкала огнями. Вода текла под мостом. А они сидели и верили, что впереди у них целая вечность.

***

      Они вернулись в Лондон через четыре дня. Алекс встретил их с Бамом у двери. Они ещё утром вернулись в квартиру Тэхёна и Чонгука. Бам прыгал как угорелый, вилял хвостом так, что чуть не сломал его, и издавал звуки, похожие на плач.       — Он скучал, — сказал Алекс. — Первые два дня лежал у двери и ждал.       Тэхён упал на колени, обнял Бама, и собака лизнула его в нос, потом в ухо, потом в губы.       — Мы тоже скучали, — сказал Тэхён, гладя золотистую шерсть. — Очень.       Чонгук обнял их обоих — Тэхёна и Бама. Алекс похлопал его по плечу и ушёл, оставив их наедине.       — Дом, — сказал Чонгук, оглядывая квартиру. — Мы дома.       — Ты — мой дом, — ответил Тэхён, поднимаясь с колен. — А теперь давай пить чай и смотреть дурацкий фильм.       — С Бамом?       — С Бамом.       Они заварили чай, укутались в один плед, включили «Реальную любовь». Тэхён каждый раз плакал в конце, хотя знал фильм наизусть. Бам устроился у них в ногах, положил голову на колено Чонгука и уснул.       Шёл дождь. За окном шумел Лондон. Чонгук пил чай, чувствуя тепло Тэхёна и тяжесть спящей собаки, и думал, что счастливее этого момента ничего не было и не будет.

***

      В июле Лондон поливал так, будто хотел смыть весь город в Темзу. Чонгук и Тэхён сидели дома почти безвылазно — работали удалённо, пили бесконечный чай, смотрели сериалы. Бам ненавидел дождь. Он выходил на улицу только по великому принуждению, делал свои дела за три минуты и нёсся обратно, встряхиваясь уже на пороге, окатывая всё вокруг мелкими брызгами.       — Он — лондонец до мозга костей, — смеялся Тэхён, вытирая пол. — Ненавидит дождь, но живёт под ним.       — Как и мы, — сказал Чонгук.       В один из таких дождливых дней, когда за окном было серо и хоть выколи глаз, Тэхён вдруг отложил ноутбук и сказал:       — Давай что-нибудь построим.       — Что построим?       — Не знаю. Дом из подушек. Как в детстве.       Чонгук посмотрел на него с сомнением. Ему было двадцать семь, он сидел в квартире, которую снимал вместе с парнем, и тот предлагал построить дом из подушек.       — Ты серьёзно?       — Я всегда серьёзен, когда дело касается подушечных конструкций.       Они стащили все подушки с дивана и кровати, притащили пледы, одеяла, даже пару стульев для каркаса. Чонгук сначала сомневался, а потом увлёкся — начал сооружать несущие стены из диванных валиков. Бам, решив, что началась великая игра, прыгал вокруг и пытался стащить подушку зубами.       — Бам, неси сюда! — командовал Тэхён, и Бам, внезапно почувствовав себя важным помощником, начал перетаскивать подушки — правда, не туда, куда нужно, и не те, которые просили.       Через час посреди гостиной стояло нечто величественное: шатёр из одеял, подпёртый стульями, с входом, завешенным пледом в клетку. Внутри — матрас с дивана, куча мягких подушек и гирлянда на батарейках, которую Тэхён протянул по «потолку».       — Залезай, — сказал Тэхён, и они вползли внутрь.       Бам попытался залезть следом, но его размеры превышали вход на два размера. Он застрял, заскулил, и Чонгуку пришлось расширять проход. Втроём они еле поместились, но это было уютно — тепло, тесно, пахло тканью и собакой.       — Зачем мы это сделали? — спросил Чонгук, лёжа на спине и глядя на гирляндные огоньки.       — Чтобы вспомнить, каково это — быть маленькими и не бояться ничего, — ответил Тэхён. — Когда дом из подушек казался настоящим замком, а обычный вечер — приключением.       — А сейчас разве не приключение?       — Сейчас — другое. Но тоже хорошее.       Они лежали в подушечном шатре, слушали, как за окном шумит дождь, и Чонгук думал о том, что это странное, почти детское счастье — самое настоящее, потому что оно никем не придумано, ни к чему не привязано. Просто — мы здесь, нам тепло, и мы вместе.       — Чонгук, — позвал Тэхён.       — М?       — А ты боялся чего-то в детстве?       — Темноты. Боялся, что в шкафу кто-то живёт.       — А сейчас?       — Сейчас боюсь, что это всё закончится.       Тэхён повернулся к нему. В свете гирлянды его глаза казались разноцветными.       — Не закончится, — сказал он. — Я не дам.       Они поцеловались, и Бам, решив, что его игнорируют, лизнул Чонгука в ухо.       — Фу, — сказал Чонгук. — Ты такой же ревнивый, как твой хозяин.       — Это ты ревнивый, — возразил Тэхён. — Помнишь, как ты обиделся на того бариста, который слишком долго на меня смотрел?       — Он смотрел неприлично.       — Он просто спросил, какой кофе заказать.       — С неприличной интонацией.       Тэхён засмеялся, и его смех в маленьком подушечном пространстве прозвучал особенно гулко, как музыка в пустой церкви.       Они пролежали в шатре до вечера. Заказали пиццу, съели её прямо там, крошки падали на одеяла, и Бам вылизывал их с немыслимой скоростью. А когда стемнело, зажгли свечу, настоящую, в стеклянном стакане, чтобы не спалить ничего, и смотрели, как огонёк танцует на стенах.       — Запомни этот день, — сказал Тэхён. — Однажды мы будем старыми и будем вспоминать, как строили дом из подушек в лондонскую непогоду.       — Я запомню, — пообещал Чонгук.       Но в тот момент ему показалось, что тень от свечи легла на лицо Тэхёна как-то странно — на секунду он увидел не его, а кого-то другого, и тут же моргнул, и всё стало как прежде.       — Ты чего? — спросил Тэхён.       — Ничего. Показалось.       — Что?       — Что ты на секунду исчез.       Тэхён улыбнулся и сжал его руку крепче.       — Я здесь. Никуда не денусь.       Чонгук кивнул, но внутри заворочалось что-то холодное, непрошеное — как сквозняк в самый тёплый день.

***

      Чонгуку начали сниться странные сны.       В них всегда было что-то знакомое, но не так, как должно быть. В одном сне он стоял в той же квартире, но все стены были белыми — не было фотографий, не было Бама, не было следов их жизни. В другом сне он звал Тэхёна, а когда тот оборачивался, у него не было лица — просто гладкая кожа, как у манекена.       Чонгук просыпался в поту, хватал ртом воздух, а рядом лежал Тэхён — тёплый, настоящий, дышащий. Чонгук прижимался к нему, слушал сердцебиение, и страх понемногу отпускал.       — Тебе снятся кошмары, — сказал однажды Тэхён утром. — Ты скрежещешь зубами и бормочешь что-то.       — Мне снится, что тебя нет.       — Но я есть.       — Во сне — нет.       Тэхён долго смотрел на него, потом сел, взял лицо Чонгука в ладони.       — Я есть, — сказал он твёрдо. — Я реален. Я здесь. Ты чувствуешь мои руки? Они настоящие.       Чонгук кивнул. Руки Тэхёна были тёплыми, шероховатыми от мозолей. От камеры, он всегда носил её с собой. С колечком на мизинце, которое Чонгук подарил ему на годовщину.       — Если я сон, — сказал Тэхён, — то самый долгий сон в твоей жизни. И я не хочу просыпаться.       — Я тоже.       Они не стали завтракать — просто лежали, обнявшись, пока Бам не начал настойчиво тыкаться носом в закрытую дверь спальни, напоминая, что его утренняя прогулка имеет приоритет над любыми нежностями.       В тот же день Чонгук поехал в офис, а Тэхён остался дома работать над новым проектом — серией портретов для журнала. Вечером они созвонились, и Тэхён сказал:       — Я хочу тебя кое-чему научить.       — Чему?       — Фотографировать. Не просто снимать на телефон, а по-настоящему.       — Зачем? У меня есть ты.       — А если меня не будет рядом? — спросил Тэхён, и Чонгук в ту же секунду похолодел.       — Почему тебя не будет рядом?       — Ну мало ли. В командировку уеду. Или в магазин. А ты захочешь снять что-то красивое.       Чонгук выдохнул. Просто слова. Просто неловкая фраза.       — Ладно, — согласился он. — Учи.       В выходные Тэхён устроил ему мастер-класс. Они гуляли по Гайд-парку, Тэхён дал ему свою старую камеру — плёночную, механическую, с которой почти никогда не расставался.       — Правило первое, — говорил Тэхён. — Никогда не снимай то, что тебе не интересно. Фотография — это про любовь. Ты должен любить то, на что наводишь объектив.       — Тогда я буду снимать только тебя и Бама, — сказал Чонгук.       — Не только. Снимай то, что заставляет твоё сердце биться быстрее. Утренний свет на стене. Лужи после дождя. Старушку, которая кормит голубей. Всё, что делает этот мир особенным.       Чонгук снимал. Неумело, часто промахиваясь с фокусом, забывая поправить выдержку. Но Тэхён смотрел на его попытки с таким терпением и нежностью, будто Чонгук делал что-то гениальное.       — Вот этот кадр, — сказал Тэхён, когда Чонгук сфотографировал Бама, который гнался за белкой. — Он плохой технически. Но в нём есть жизнь. Ты поймал момент, когда Бам счастлив. Это главное.       — Ты хороший учитель.       — Ты хороший ученик. Потому что ты смотришь с любовью.       Вечером они проявили плёнку в домашней тёмной комнате Тэхёна — маленьком чулане, переделанном под лабораторию. Чонгук смотрел, как на белой бумаге медленно проявляются его снимки — сначала расплывчатые тени, потом лица, потом свет.       — Это магия, — сказал Чонгук.       — Нет, — ответил Тэхён. — Это химия. Но кажется магией, потому что мы вкладываем в неё душу.       Он повесил лучший снимок Чонгука — Бам в прыжке, размытый, счастливый, нерезкий — на стену, рядом со своими профессиональными работами.       — Отныне ты фотограф, — объявил Тэхён.       — Я просто нажал кнопку.       — Ты поймал чудо. Это и есть фотография.       Чонгук обнял его, и они стояли в тёмной комнате, пахнущей реактивами, под красным светом, и Чонгук подумал: «Если это сон, пусть красный свет никогда не гаснет».

***

      День рождения Тэхёна был 30 декабря, но Чонгук решил, что это слишком долго ждать. Он устроил «полудень рождения» 2 сентября — ровно через день после своего собственного.       — Так нечестно, — смеялся Тэхён. — Я родился в декабре.       — А я решил, что ты достоин двух дней рождения в год.       — Это диктатура.       — Это любовь.       Чонгук приготовил завтрак — на этот раз яичница не подгорела, а тост не стал углём. Он даже купил маленький торт в кондитерской, с кремом и клубникой, и зажёг одну свечу.       — Загадай желание, — сказал он.       Тэхён задумался. Смотрел на огонёк, потом на Чонгука, потом задул свечу.       — Что загадал? — спросил Чонгук.       — Чтобы твои кошмары кончились.       — Ты загадал не для себя.       — Ты — это я, — сказал Тэхён. — Твои кошмары — мои кошмары.       Чонгук не нашёлся, что ответить. Он просто поцеловал его, а потом они кормили Бама клубникой с торта. Он клубнику обожал, хотя от неё у него потом краснел язык, и он становился похож на инопланетянина.       Подарком была книга. Не простая — Чонгук заказал с сайта, где печатают одну книгу в единственном экземпляре. Сборник стихов о любви, но Чонгук заменил все имена на «Тэхён» и «Чонгук» и добавил в конец свои стихи — неумелые, наивные, от которых самому хотелось спрятаться под стол.       Тэхён читал и плакал. Бам подошёл, лизнул солёную щёку, озадаченно посмотрел на хозяина.       — Это лучший подарок в моей жизни, — сказал Тэхён.       — Ты говорил это про фотоальбом на моё день рождения.       — Теперь это лучший подарок номер два.       — А номер один?       — Ты.       Чонгук закатил глаза, но внутри всё цвело. Он никогда не умел говорить красиво, зато умел делать — делать так, чтобы Тэхён знал: он нужен, он любим, он — целый мир в одном человеке.

***

      Это случилось в обычный вторник. Чонгук вернулся с работы раньше обычного — закончил дела и решил сделать сюрприз, заехать за Тэхёном в галерею, где тот работал над новой серией.       Он зашёл внутрь. Тэхён стоял спиной, разговаривал с женщиной — высокой брюнеткой в строгом костюме, похожей на куратора. Чонгук не хотел мешать, остановился у входа.       — Ты уверен, что хочешь именно эти? — спросила женщина. — Они очень личные.       — Уверен, — сказал Тэхён. — Это лучшие, что у меня есть.       Чонгук шагнул ближе, чтобы рассмотреть, о каких фото идёт речь. И замер.       На столе лежали снимки. Их снимки. Чонгук спящий, Чонгук смеющийся, Чонгук с Бамом, Чонгук целующий Тэхёна в щёку на фоне Эйфелевой башни. Но странно — Чонгук не помнил некоторых из них. Вот он сидит на кухне с кружкой, за окном ночь, на нём та самая старая футболка, которая давно уже в мусоре. Но Чонгук помнил, что выбросил её три месяца назад. А на фото она была цела. Или вот — Чонгук идёт по мосту, один, без Тэхёна, но тень на асфальте падает так, что похоже — рядом кто-то есть.       — Тэхён, — позвал Чонгук.       Тэхён обернулся. Его лицо на секунду стало испуганным — таким Чонгук ещё не видел.       — Ты рано, — сказал Тэхён, быстро накрывая фото листом бумаги. — Я думал, ты в шесть.       — Что это за снимки?       — Рабочие материалы.       — Тэхён.       Женщина-куратор поняла, что лишняя, пробормотала что-то и вышла. Они остались вдвоём в пустом зале.       — Тэхён, — повторил Чонгук. — Я не помню, чтобы ты делал эти фото. И на некоторых… на некоторых я один, но тени странные.       Тэхён молчал. Смотрел в пол, потом поднял глаза. Они были влажными.       — Я не знаю, как это объяснить, — сказал он. — Иногда я вижу вещи, которых не было. Или они были, но я не помню, чтобы их снимал. Кажется, будто кто-то другой живёт моей жизнью и оставляет мне подсказки.       — Ты говоришь загадками.       — Я сам не понимаю. Но эти фото… они появились в моей папке вчера. Я их не делал. А они есть.       Чонгуку стало холодно. Тот самый сквозняк из ниоткуда.       — Ты хочешь сказать, что кто-то взломал твой компьютер?       — Нет. Они были на плёнке. Проявились на той самой плёнке, которую я зарядил неделю назад. Я снимал другое — портреты для журнала. А проявились — эти.       Чонгук взял один снимок. На нём он стоял у окна их спальни, за спиной — солнце, на лице — улыбка. Но он точно помнил, что в то утро он был на работе. Он не мог стоять у этого окна в тот день.       — Это какой-то фотошоп, — сказал Чонгук, но голос дрожал.       — Я не умею фотошопить, — ответил Тэхён. — Ты знаешь. Я принципиально не обрабатываю снимки.       Они стояли друг напротив друга, и между ними впервые за долгое время не было тепла — была растерянность и странный, липкий страх.       — Давай не будем сейчас, — сказал наконец Тэхён. — Может, это брак проявки. Может, старая плёнка. Я разберусь.       — Хорошо, — согласился Чонгук. — Не будем.       Он сунул снимки в карман, взял Тэхёна за руку, и они вышли из галереи на холодный октябрьский воздух. По дороге домой они говорили о пустяках — что купить на ужин, не пора ли сменить резину на колёсах у Бама, шутка, конечно, но под поверхностью текла тревога, и оба её чувствовали.       Ночью, когда Тэхён уснул, Чонгук достал снимки и долго всматривался в них при свете телефона.       На одном, самом последнем, он увидел нечто, отчего сердце пропустило удар. Чонгук стоял на пороге их квартиры, обернувшись назад, и в дверном проёме, там, где должна была быть стена подъезда, была бесконечная белизна. Ни дверей, ни лифта, ни ковролина. Только белый свет, в котором, если прищуриться, можно было разглядеть очертания другой комнаты. Незнакомой. Пустой.       — Что это, чёрт возьми? — прошептал Чонгук.       Рядом заворочался Тэхён. Чонгук быстро спрятал фото под подушку и закрыл глаза, притворяясь спящим. Он лежал и слушал, как дышит Тэхён, и впервые за долгое время не чувствовал успокоения. Потому что вдруг подумал: «А что, если эти снимки — правда? Что, если всё, что мы строили, — не совсем настоящее?»       Утром он проснулся раньше Тэхёна. Заглянул под подушку. Фото не было.       — Ты искал? — спросил Тэхён, не открывая глаз.       — Я…       — Я их сжёг, — сказал Тэхён. — Вчера ночью, когда ты уснул. Не надо на них смотреть. Это ошибка. Мы будем жить дальше, как жили.       Чонгук хотел возразить, но Тэхён открыл глаза, и в них было столько боли, что Чонгук сдался.       — Хорошо, — сказал он. — Как жили.       Он поцеловал Тэхёна в лоб, встал, пошёл варить кофе. Бам бегал вокруг, виляя хвостом, требуя внимания. Всё было как обычно. Но Чонгук заметил, что на стене, где висела та самая первая фотография — Чонгук на мосту Ватерлоо, — осталось пустое место.       — Ты и её снял? — спросил он.       — Да, — ответил Тэхён из спальни. — Я хочу начать всё заново. С чистого листа.       Чонгук не стал спорить. Но внутри что-то надломилось — как ветка, которая долго гнулась под ветром и наконец треснула.       Они прожили ещё два месяца почти идеально. Не говорили о странных фото, не вспоминали тот разговор. Ходили на пробежки, водили Бама в парк, ссорились из-за молока и мирились объятиями. Но Чонгук стал замечать мелочи, которых раньше не видел: Тэхён иногда говорил фразы, которые уже говорил — слово в слово. Или включал фильм, который они уже смотрели, и удивлялся, когда Чонгук говорил, что это повтор.       — Я не помню, — отвечал Тэхён. — Странно.       Чонгук не придавал значения. До тех пор, пока однажды не услышал, как Тэхён во сне говорит на корейском — чистом, без акцента, хотя Тэхён всегда говорил по-корейски с лёгким французским, потому что вырос в Париже.       — Мама, — бормотал Тэхён во сне. — Я хочу домой. В Тэгу.       Чонгук замер. Тэгу — это город в Корее. Тэхён никогда не был в Тэгу. Он родился в Париже, у него даже корейского гражданства не было, только французское.       — Тэхён, — позвал Чонгук, тряся его за плечо. — Ты говорил во сне. Про Тэгу.       Тэхён проснулся, посмотрел на него мутными глазами.       — Что? Какой Тэгу? Я ничего не помню.       — Ты сказал «хочу домой, в Тэгу».       — Чонгук, я никогда не был в Тэгу. Может, я бредил.       — Может быть.

***

      После той ночи с разговором о Тэгу Чонгук стал прислушиваться к тому, что говорит Тэхён во сне. Оказалось — много. Иногда отдельные слова: «не уходи», «боюсь», «вернись». Иногда целые фразы на корейском, которые Тэхён, проснувшись, не мог повторить, потому что «я не знаю такого слова».       — Ты вчера сказал «соль» — это «рука» по-корейски, — сообщил Чонгук за завтраком.       — Может, я учил корейский во сне, — отшутился Тэхён, но улыбка вышла натянутой.       Бам сидел между ними, переводил взгляд с одного на другого и чувствовал, что что-то не так. Собаки всегда чувствуют.       Чонгук начал вести дневник. Тайком, в телефоне, в заметках, защищённых паролем. Он записывал всё странное: несовпадения в воспоминаниях Тэхёна, его сны, пропавшие фото, моменты, когда Тэхён смотрел на него так, будто видел впервые.       10 ноября. Тэхён спросил, как зовут мою маму. Он знает её имя. Он разговаривал с ней по видео. Он не мог забыть.       14 ноября. Он поставил кружку на край стола, хотя всегда ставит в центр. Я спросил, почему. Он сказал: «А разве так нельзя?» Можно. Но это не он.       19 ноября. Мы гуляли в парке. Бам побежал к незнакомому мужчине и радостно залаял. Тэхён сказал: «Он, наверное, похож на кого-то, кого Бам знал раньше». Но Бам знает только нас и Алекса.       Чонгук перечитывал эти заметки по ночам, когда Тэхён спал. И каждый раз чувствовал, как холодок ползёт по позвоночнику. Он боялся показать дневник Тэхёну — боялся, что тот расстроится, или, что хуже, согласится, что всё это странно.       Однажды ночью Чонгук проснулся от того, что Тэхён плакал во сне. Не всхлипывал — тихие, ровные слёзы текли по щекам, и он бормотал:       — Проснись, проснись, пожалуйста, проснись.       — Я проснулся, — сказал Чонгук, тряся его за плечо. — Я здесь.       Тэхён открыл глаза, и в них было такое облегчение, будто он вернулся с того света.       — Ты был здесь? — спросил он хрипло. — Всё время?       — Я никуда не уходил.       — Мне приснилось, что тебя нет. Что я один в пустой квартире. И Бама нет. И ничего нет.       Чонгук обнял его, прижал к себе. Тэхён дрожал.       — Это просто сон, — сказал Чонгук. — Я здесь.       — А если нет? — прошептал Тэхён. — Если это сон — мы с тобой? Если мы приснились друг другу?       Чонгук не знал, что ответить. Потому что сам задавал себе этот вопрос каждую ночь.

***

      Первого декабря выпал снег. Не тот лондонский, грязно-серый, который тает через час, а настоящий — крупные белые хлопья, которые укрыли город за несколько часов и не думали прекращаться.       — Смотри! — Тэхён разбудил Чонгука в семь утра, дёргая за руку. — Снег! Настоящий снег!       Чонгук, сонный, выглянул в окно и не поверил глазам. Лондон, серый и унылый, вдруг стал белым, как на рождественских открытках. Фонари ещё горели, и в их свете снежинки казались золотыми.       — Одевайся, — сказал Тэхён. — Идём гулять.       — С ума сошёл? Холодно.       — Это снег, Чонгук. Снег. В Лондоне. Это раз в сто лет.       Они натянули самые тёплые куртки, обули Бама. Тэхён купил ему специальные ботинки, чтобы лапы не мёрзли; Бам их ненавидел и ходил как на ходулях. И вышли в парк.       Гайд-парк был белым. Деревья гнулись под тяжестью снега, на пруду замёрзла тонкая корочка льда, и утки сидели на берегу, сбившись в кучку. Бам, забыв про ненавистные ботинки, носился по сугробам, взрывая снег носом, ловил ртом снежинки и чихал.       — Он счастлив, — сказал Тэхён.       — Мы все счастливы, — ответил Чонгук и вдруг почувствовал, что это правда. Несмотря на странности, несмотря на страхи — в этот момент, под снегом, с Бамом и Тэхёном, он был абсолютно, безусловно счастлив. Они слепили снеговика. Маленького, кривого, с ветками вместо рук и с морковкой, которую Тэхён стащил из холодильника, Чонгук потом ругался, что морковка была для супа. Бам пытался помочь — приносил палки, но тут же их уносил.       — Как назовём? — спросил Тэхён, отступая на шаг, чтобы оценить творение.       — Пусть будет Бам-младший.       — Тогда ему нужны ботинки, как у Бама-старшего.       Тэхён снял с Бама один ботинок, чему тот очень обрадовался, и надел снеговику на палку. Получилось нелепо и трогательно.       — Сфоткай, — попросил Чонгук.       Тэхён достал камеру. Навёл объектив. И вдруг замер, опустил камеру.       — Что? — спросил Чонгук.       — Ничего. Показалось.       — Что показалось?       — Что снеговик моргнул.       Они посмотрели на снеговика. Тот стоял, как стоял, кривой, с ботинком на ветке, с чёрными глазами из камешков.       — Тэхён, тебе надо высыпаться.       — Знаю.       Тэхён снова поднял камеру и сделал снимок. Чонгук потом долго смотрел на этот кадр — снег, деревья, нелепая фигурка, и на заднем плане он сам, смеющийся, с красным носом и снежинками в волосах.       «Этот снимок настоящий», — подумал Чонгук. — «Он не может быть ненастоящим».

***

      На следующий день после снегопада Тэхён вручил Чонгуку конверт.       — Что это? — спросил Чонгук.       — Открой.       В конверте были два билета. Лондон — Париж. Чартер. На 25 декабря.       — Ты купил билеты? — Чонгук не верил глазам. — В Париж? На Рождество?       — Ты забыл? Я обещал тебе Париж на Рождество. С шампанским и круассанами.       — Но мы же были в Париже летом, на выставке.       — То была работа. А это — праздник.       Чонгук смотрел на билеты. На них было его имя, напечатанное чётким шрифтом, и имя Тэхёна. Рейс, дата, время.       — Тэхён, это дорого.       — Не дороже тебя.       Он не знал, что сказать. Обнял Тэхёна так крепко, что тот крякнул. Бам, как всегда, решил, что его обделяют, и прыгнул на них, едва не свалив всех троих на пол.       — Поехали! — Тэхён смеялся, придавленный собакой и парнем. — Бам останется у Алекса. Мы увидим Эйфелеву башню в огнях. Будем есть устрицы.       — Я не ем устриц.       — Будешь. Ради меня.       — Ты меня убьёшь.       — Зато красиво.       Вечером они сидели и планировали поездку. Тэхён достал карту Парижа, раскрашенную фломастерами. Он делал её ещё летом, но почему-то не показал. На ней были отмечены их места: мост Искусств, где они целовались, книжный магазин на набережной, бар с фонданом, Эйфелева башня, и в самом низу, почти на полях, приписка: «Здесь Чонгук впервые скажет «да»?»       — Что это значит? — спросил Чонгук, показывая на строчку.       Тэхён покраснел — Чонгук впервые видел, чтобы Тэхён краснел так сильно, до корней волос.       — Ничего, — сказал он. — Просто глупая шутка.       — Тэхён.       — Забудь.       — Ты хочешь сделать мне предложение? — спросил Чонгук. Голос не дрожал, но внутри всё трепетало, как флаг на ветру.       Тэхён молчал. Потом достал из кармана маленькую бархатную коробочку. Открыл. Внутри лежало кольцо — серебряное, тонкое, с гравировкой на внутренней стороне. Чонгук не мог разобрать, что там написано, потому что буквы были слишком мелкие, но сердце уже всё поняло.       — Я планировал это сделать в Париже, — сказал Тэхён тихо. — На мосту Искусств. Но я не могу ждать. Я боюсь, что если буду ждать, то что-то случится. Я боюсь, Чонгук.       — Чего ты боишься?       — Что однажды проснусь, а тебя нет. Что всё это — сон, который вот-вот кончится. Я хочу, чтобы у нас было что-то реальное. Настоящее. Кольцо — это не просто металл. Это обещание, что я буду искать тебя в любой реальности. В любой жизни.       Чонгук молчал. Слёзы текли по его лицу, но он не вытирал их.       — Ты сейчас делаешь мне предложение? — переспросил он, потому что нужно было услышать это вслух.       — Да, — сказал Тэхён. — Ким Чонгук, ты станешь моим мужем? Ты будешь моим домом, даже если дома не будет? Ты будешь моим человеком, даже если мы забудем друг друга?       — Это глупое предложение, — всхлипнул Чонгук.       — Почему?       — Потому что ответ только один. Да. Да. Да. Тысячу раз да.       Тэхён надел кольцо ему на палец. Оно было чуть великовато, но Чонгук не собирался его снимать никогда. Потом Чонгук взял второе кольцо из коробочки и надел на палец Тэхёну — идеально, будто литое.       — Теперь ты мой, — сказал Чонгук.       — А ты — мой, — ответил Тэхён. Они целовались до тех пор, пока Бам не начал лаять, требуя, чтобы его тоже поцеловали. Чонгук поцеловал Бама в мокрый нос, Тэхён поцеловал Чонгука, и все трое катались по ковру, смеясь и плача одновременно.       Ночью, когда Тэхён уснул, Чонгук долго смотрел на кольцо. В гравировке было написано: «Если я проснусь — найди меня. Я буду ждать».

***

      Они улетели 25 декабря. Алекс забрал Бама, пожелав им «не замерзнуть в любви». В самолёте Тэхён всю дорогу сжимал руку Чонгука и смотрел в иллюминатор на облака.       — Мы правильно сделали, что не стали ждать? — спросил он.       — Мы правильно сделали, что вообще встретились, — ответил Чонгук.       Париж встретил их морозом и солнцем. Город сверкал — гирлянды на каждом углу, витрины, украшенные к Рождеству, запах каштанов и глинтвейна. Они заселились в ту же гостиницу, что и летом, но на этот раз Тэхён попросил номер с видом на Эйфелеву башню.       — Чтобы ты мог смотреть на неё каждую ночь, — сказал он.       — Я буду смотреть на тебя, — ответил Чонгук.       В рождественский вечер они гуляли по Елисейским полям. Тэхён купил им по шапке с оленями. Чонгук сопротивлялся, но Тэхён надел ему шапку силой. Они ели жареные каштаны из бумажных кульков, пили горячий шоколад, фотографировались на фоне ёлок.       — Смотри, — показал Тэхён.       На площади Согласия стояла огромная карусель — старинная, с деревянными лошадками и золотыми фонарями. Дети смеялись, музыка играла «Jingle Bells».       — Прокатимся? — предложил Тэхён.       — Нам почти тридцать.       — А мне почти двадцать семь. И что?       Они взяли два билета, сели на разноцветных лошадок, и, когда карусель завертелась, Чонгук вдруг почувствовал себя ребёнком. Ветер свистел в ушах, Париж плыл мимо разноцветными огнями, а напротив сидел Тэхён — в шапке-олене, с красным носом, счастливый до невозможности.       — Я тебя люблю! — крикнул Чонгук, перекрывая музыку.       — Я тоже! — крикнул Тэхён.       Они смеялись, как сумасшедшие, и карусель кружила их, и Чонгук думал, что это, наверное, самый счастливый момент в его жизни. Лучше, чем первый поцелуй. Лучше, чем переезд. Потому что сейчас он точно знал — это не сон. Сон не может быть таким ярким, таким настоящим, таким идеальным.       В полночь они стояли под Эйфелевой башней. Она засверкала — тысячи огней, переливающихся золотом. Тэхён обнял Чонгука за талию.       — С Рождеством, — сказал он.       — С Рождеством.       — Это наше второе Рождество вместе.       — Не последнее, — сказал Чонгук.       — Не последнее, — повторил Тэхён.       Они поцеловались под сверкающей башней, и парижане вокруг им аплодировали.

***

      Последние дни в Париже были как в замедленной съёмке. Они никуда не спешили, просто жили — просыпались поздно, пили кофе в постели, гуляли по маленьким улочкам, которые Тэхён знал наизусть. Купили Бам-у подарок — игрушечного петуха, который смешно кудахтал. Купили себе — новые браслеты, с парижской гравировкой.       В ночь перед отъездом они сидели на подоконнике, смотрели на Эйфелеву башню, которая мигала каждый час.       — Я не хочу уезжать, — сказал Тэхён.       — Мы вернёмся, — сказал Чонгук.       — А если нет?       — Вернёмся. Я обещаю.       — Ты много обещаешь.       — Потому что я их выполняю.       Тэхён положил голову ему на плечо. Чонгук гладил его по волосам, вдыхал запах его духов — тех же, что и в первую встречу, кофе, ваниль, дым.       — Чонгук, — сказал Тэхён. — Ты самый лучший, что случалось со мной.       — Ты тоже, — ответил Чонгук.

***

      Они вернулись из Парижа 27 декабря вечером. Самолёт приземлился в Хитроу в половине десятого. Чонгук устал, Тэхён спал всё лету и проснулся только когда шасси коснулись земли.       — Мы дома? — спросил он сонно.       — Почти.       Они взяли такси. Ехали молча, держась за руки. Лондон мигал огнями за окном, гирлянды ещё не сняли, и город казался праздничным, несмотря на холод и серость.       Бам встретил их бурей лая и прыжков. Алекс, который присматривал за ним, сказал, что всё было хорошо, только Бам каждую ночь спал у двери, дожидаясь хозяев.       — Он скучал, — сказал Чонгук, гладя собаку.       — Мы все скучали, — ответил Алекс и ушёл, оставив их вдвоём.       Тэхён бросил сумку в прихожей, подхватил Бама на руки, хотя тот уже весил под тридцать килограммов, но Тэхён крякнул и удержал, закружился с ним по комнате.       — Бам-малыш, мы вернулись! Мы привезли тебе петуха! Кудахтающего!       Бам не понял про петуха, но обрадовался общему настроению. Чонгук стоял в дверях, смотрел на них и чувствовал, как усталость отступает. Дома было тепло, пахло собакой и их вещами, и весь парижский восторг вдруг сменился тихим, глубоким счастьем возвращения.       Они недолго праздновали — усталость взяла своё. Заказали пиццу, съели её в постели, смотрели какой-то глупый фильм, но уснули на середине. Бам устроился в ногах, как всегда.       Утром 28 декабря Чонгук проснулся первым. На кухне заварил кофе, покормил Бама, почистил зубы. Потом разбудил Тэхёна поцелуем в лоб.       — Вставай, соня. У нас планы.       — Какие? — простонал Тэхён, зарываясь лицом в подушку.       — Надо купить подарок Алексу. Он же сидел с Бамом, пока нас не было.       — Купим завтра.       — Сегодня. Потом поедем в тот ресторан, где ты хотел.       Тэхён приоткрыл один глаз.       — Ты о чём?       — Ты в Париже говорил, хочешь отметить возвращение в том итальянском, где мы были на мой день рождения.       — Я не помню, — сказал Тэхён. — Но звучит хорошо.       Чонгук на секунду замер. «Не помню» — это была фраза, которая в последнее время слишком часто слетала с губ Тэхёна. Но он отогнал тревогу. Усталость. После поездки всегда тяжело.       Они оделись. Было около одиннадцати утра. Лондон встретил их серым небом и мелким, противным дождём, который то начинался, то прекращался.       — Может, на такси? — предложил Чонгук.       — Давай на метро, — сказал Тэхён. — Я соскучился по лондонской подземке. Странно, да?       — Очень странно. Ты её ненавидишь.       — Вот видишь, как Париж меня меняет.       Они сели в метро на станции «Саут-Кенсингтон». Был час пик — предновогодняя суета, люди с чемоданами, с подарками, с детьми. Вагон был забит. Чонгук и Тэхён втиснулись в дверях, держась за поручни.       — Следующая — «Глостер-роуд», — объявил динамик.       Чонгук сжимал руку Тэхёна. Тот улыбнулся ему — устало, но тепло.       — Что-то случится? — спросил Тэхён.       — Почему ты спрашиваешь?       — Ты так крепко держишь. Будто боишься, что я исчезну.       — Просто люблю тебя, — сказал Чонгук.       Поезд въехал в тоннель. Стало темнее. За окном мелькнула реклама духов — женское лицо, размытое. Потом…       Чонгук не понял, что произошло. Сначала была вспышка — белая, нечеловечески яркая, будто солнце родилось внутри вагона. Потом звук — не взрыв, нет, что-то другое, низкое, давящее, от которого заложило уши и потемнело в глазах. Потом — удар, который швырнул его вперёд, в сторону, он ударился головой о поручень, и всё поплыло.       Он слышал крики. Много криков. Запах гари, крови, чего-то химического. Пол под ним был мокрый — вода? Не вода.       — Тэхён, — попытался крикнуть он, но голос не слушался.       Он открыл глаза. Вокруг было темно, только аварийное освещение — тусклое, красное, делающее всё похожим на ад.       Вагон был разрушен. Крыша провалилась с одной стороны, сиденья вырваны, стёкла разбиты. Люди лежали на полу, кто-то стонал, кто-то не двигался.       — Тэхён! — закричал Чонгук изо всех сил.       Он попытался встать. Левая нога болела, но, кажется, была цела. Голова кружилась, он нащупал мокрое на виске — кровь.       Тэхён лежал в трёх метрах от него. Он был зажат между обломком сиденья и стеной вагона. Лицо бледное, глаза закрыты.       Чонгук пополз к нему, перебирая руками по мокрому, в стекле полу. Полоснул ладонь, но не почувствовал боли.       — Тэхён! — он добрался до него, взял за плечи. — Тэхён, открой глаза!       Тэхён медленно открыл глаза. В красном свете они казались чёрными.       — Чонгук? — прошептал он. — Что случилось?       — Не знаю. Взрыв. Ты как? Где болит?       — Нога, — сказал Тэхён и попытался пошевелиться. — Я не чувствую ногу.       Чонгук посмотрел вниз. Левая нога Тэхёна была неестественно вывернута и зажата куском металла. Кровь — много крови — растекалась по полу.       — Всё будет хорошо, — сказал Чонгук, хотя сам не верил. — Сейчас придут спасатели.       — Чонгук, — Тэхён слабо сжал его руку. — Я боюсь.       — Не бойся. Я здесь.       — Я не о себе. Я боюсь, что это конец. Что после этого ничего не будет.       — Будет. Всё будет.       Рядом кто-то застонал. Где-то в другом конце вагона плакал ребёнок. Запах гари становился сильнее.       — Чонгук, — Тэхён вдруг улыбнулся — криво, с болью. — Ты знаешь, если бы не тот лифт…       — Не говори «если бы». Мы встретились. Мы вместе.       — Я люблю тебя, — сказал Тэхён. Голос его становился тише. — Если я… если я не выживу… найди меня. В другой жизни. Обещай.       — Ты выживешь, — закричал Чонгук. — Не смей! Ты слышишь? Не смей!       Он попытался отодрать кусок металла, придавивший ногу Тэхёна. Металл не поддавался. Чонгук рвал руки в кровь, кричал, матерился, звал на помощь. Кто-то из пассажиров подполз, попытался помочь — бесполезно.       — Чонгук, — прошептал Тэхён. — Поцелуй меня.       — Нет. Ты не прощаешься.       — Поцелуй.       Чонгук наклонился и поцеловал его. Губы Тэхёна были холодными и солёными — от слёз, от крови, от пота.       — Я люблю тебя, — сказал Тэхён в последний раз. Его глаза закрылись.       — Тэхён! — заорал Чонгук. — Тэхён! Не закрывай глаза! Смотри на меня!       Но Тэхён не открывал глаза. Его дыхание стало поверхностным, прерывистым.       Потом пришли спасатели. Чонгука оттащили силой — он цеплялся за Тэхёна, кричал, царапался. Его вынесли на носилках, и последнее, что он видел, прежде чем потерять сознание, — как Тэхёна достают из-под обломков. Нога — там, где должна была быть нога, — месиво из крови и ткани.       — Нет, — прошептал Чонгук, и тьма поглотила его.

***

      Он очнулся в больничной палате. Белый потолок, запах антисептика, пиканье приборов. Голова гудела, левая рука была забинтована.       — Тэхён, — прохрипел он.       Рядом сидел Алекс.       — Чон, ты очнулся. Слава богу.       — Где Тэхён?       Алекс опустил глаза. Чонгук вцепился ему в руку здоровой рукой.       — Где он?       — В реанимации. Ему ампутировали ногу. Левую, ниже колена. Он жив, Чон. Он жив.       Чонгук закрыл глаза. Жив. Жив. Значит, есть шанс.       — Я хочу к нему.       — Не пускают. Только родственников. Ты не…       — Я его жених, — сказал Чонгук. — У нас кольца. Скажи им.       Алекс ушёл. Вернулся через полчаса с медсестрой, которая долго смотрела на кольцо на пальце Чонгука, потом кивнула.       — Десять минут.       Тэхён лежал в реанимации, подключённый к куче проводов и трубок. Лицо бледное, серое, вокруг глаз — синяки. Одеяло на месте левой ноги впадало — пустота, которой не должно было быть.       Чонгук сел на стул рядом, взял его за руку. Рука была холодная и неподвижная.       — Тэхён, — сказал он шёпотом. — Я здесь. Ты слышишь? Я не уйду.       Тэхён не отвечал. Он был в искусственной коме — врачи сказали, чтобы снизить отёк мозга.       Чонгук сидел рядом, пока не пришла медсестра и не сказала, что время вышло. Он поцеловал Тэхёна в лоб и вышел.       В коридоре он сполз по стене, сел на пол и заплакал. Плакал так, как не плакал никогда — от страха, от боли, от бессилия. Алекс сидел рядом, обнимал его за плечи, гладил по спине.       — Он выживет, — говорил Алекс. — Он сильный.       — У него нет ноги, — сказал Чонгук. — Как он будет фотографировать? Как будет бегать? Как будет гулять с Бамом?       — Он научится. Ты поможешь.       Чонгук поднял голову. Глаза красные, опухшие.       — Я никогда не оставлю его. Никогда.

***

      Тэхён вышел из комы на третий день. Первое, что он сказал, когда открыл глаза, было:       — Чонгук?       — Я здесь, — Чонгук сидел у кровати, не спавший вторые сутки. — Я здесь, милый. Я рядом.       Тэхён попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой.       — Нога, — сказал он. — Её нет?       — Нет, — ответил Чонгук, потому что врать было нельзя.       Тэхён долго смотрел в потолок. Потом закрыл глаза, и по щекам потекли слёзы — молча, без всхлипов.       — Я не хочу жить, — прошептал он.       — Не смей так говорить, — Чонгук сжал его руку. — Ты будешь жить. Ты будешь ходить. У тебя будет протез, ты будешь фотографировать. Я буду рядом. Всегда.       — Ты не должен… ты не обязан… я теперь…       — Замолчи, — сказал Чонгук жёстко. — Ты мой жених. Ты мой дом. У дома может быть сломана ступенька. Мы её починим. Вместе.       Тэхён заплакал громче. Чонгук лёг рядом с ним на узкую больничную койку, обнял, прижимая к себе, и они плакали вместе — об утраченной ноге, об утраченном будущем, в котором они бегали по Гайд-парку и танцевали на свадьбе.       Но в этом плаче было и что-то ещё — начало принятия. И маленькая, слабая надежда.

***

      Тэхён злился. Это была не та тихая грусть, которая бывает после потери, а ярость — на весь мир, на судьбу, на себя. Он кричал на медсестёр, швырял еду, отказывался от уколов. Однажды Чонгук застал его, когда он пытался снять повязку с культи, чтобы «посмотреть, что там, может, она ещё есть».       — Ты что делаешь? — Чонгук схватил его за руки.       — Пусти! Я хочу увидеть!       — Ты увидишь, когда врач разрешит.       — Я не хочу ждать! Я не хочу быть калекой!       — Ты не калека, — сказал Чонгук, садясь рядом. — Ты человек, с которым случилась беда. Но ты не калека.       Тэхён замер. Потом спросил тихо:       — Ты меня не бросишь?       — Никогда.       — Даже если я никогда не смогу ходить нормально? Даже если я буду злым и противным?       — Тем более. Злого и противного я люблю даже больше.       Тэхён не поверил, но спорить не стал. Ким позволил Чонгуку перевязать рану, он научился этому за три дня, глядя на ютуб, позволил покормить себя супом, позволил почистить зубы.       — Ты делаешь из меня ребёнка, — буркнул он.       — Ты и есть ребёнок. Мой ребёнок.       Врачи сказали, что психологическое восстановление будет тяжелее физического. Они ошиблись. Физическое было не легче.       Когда Тэхёну впервые поставили пробный протез, он попытался встать. Первый шаг — и он рухнул, увлекая за собой стойку с капельницей. Чонгук подхватил его, но Тэхён оттолкнул.       — Не трогай! Я сам!       — Ты сам, — согласился Чонгук. — Но я рядом.       Тэхён пробовал снова и снова. Падал, вставал, падал. Культя болела, он бледнел, на лбу выступал пот. Но он не сдавался. И Чонгук стоял рядом, готовый подхватить, но не вмешиваясь, пока Тэхён не просил.       На двадцать пятый день Тэхён сделал три шага без опоры. Три неуклюжих, шатающихся шага. И остановился, глядя на Чонгука.       — Я сделал это, — сказал он.       — Ты сделал это, — ответил Чонгук, и слёзы потекли по его щекам.       Тэхён улыбнулся — первый раз за долгое время. Улыбка была кривой, усталой, но живой.       — Подойди, — сказал он.       Чонгук подошёл. Тэхён обнял его, уткнулся лицом в плечо.       — Спасибо, — прошептал он. — Что не ушёл.       — Не за что.

***

      Они выписались через два месяца. Дома их ждал Бам, который сначала испугался протеза, обнюхал, лизнул, озадаченно посмотрел, а потом принял как должное. Собаки не оценивают — они просто любят.       Тэхён передвигался на костылях, потом с одной тростью, потом, ещё через месяц, без трости, хотя хромота осталась навсегда. Он снова взял в руки камеру — сначала просто снимал окно, потом Бама, потом Чонгука.       — Я хочу сделать серию, — сказал он. — О восстановлении. О нас.       — Делай, — ответил Чонгук.       Снимки получились страшными и прекрасными. Тэхён на фоне больничной стены. Чонгук, спящий на стуле. Бам, положивший голову на протез. Их руки с кольцами на фоне послеоперационного шва.       Он назвал серию «Дом заново».       — Потому что мы построили его второй раз, — объяснил он.       Чонгук не спрашивал, что он помнит, а что нет. Сны Тэхёна стали реже, но иногда он всё ещё бормотал что-то по-корейски, и Чонгук ловил себя на мысли, что это, возможно, другая жизнь, другая реальность, где они не встретились.       Но это не имело значения. Здесь и сейчас они были вместе. С одним протезом на двоих, с одной болью на двоих, с одной любовью.       Однажды вечером, когда Бам уснул у них в ногах, а за окном шёл дождь, Тэхён сказал:       — Давай поженимся по-настоящему. Не просто кольца. А церемонию. С гостями, с тортом, с дурацкими конкурсами.       — Ты не можешь танцевать, — напомнил Чонгук.       — А кто сказал, что я буду танцевать? Я буду сидеть на троне и смотреть, как ты танцуешь для меня.       Чонгук засмеялся. Впервые за много месяцев — легко, без надрыва.       — Хорошо, — сказал он. — Давай поженимся.       Они выбрали дату — первое июня, начало лета. Тэхён хотел, чтобы церемония была в Гайд-парке, на том самом месте, где они бегали по утрам. Чонгук согласился.       За месяц до свадьбы Тэхён сказал:       — Я хочу, чтобы моя мама приехала. Из Кореи.       — У тебя нет мамы в Корее, — удивился Чонгук. — Твоя мама живёт во Франции.       Тэхён посмотрел на него странным взглядом.       — Моя мама кореянка. Она живёт в Тэгу. Ты что, забыл?       Чонгук замер. Сердце заколотилось.       — Тэхён, твоя мама — француженка. Её зовут Сильви. Ты сам мне рассказывал. Вы говорите по-французски, когда созваниваетесь.       — Я никогда не говорил тебе про Сильви, — сказал Тэхён. — Я не знаю никакой Сильви.       — Тэхён…       — Моя мама — Ким Джиён. Из Тэгу. Мой отец — Ким Сокджин. Они живут в Корее. Я приехал из Кореи в Париж учиться, когда мне было восемнадцать. Я тебе всё это рассказывал.       Чонгук почувствовал, как пол уходит из-под ног.       — Ты родился в Париже, — сказал он тихо. — Ты говорил, что у тебя французское гражданство.       — Нет, — ответил Тэхён твёрдо. — Я родился в Тэгу. Гражданство Южной Кореи. Чонгук, ты что, меня не слушал?       Чонгук молчал. Он вдруг понял, что не знает, кто из них прав. Что реальность трещит по швам, как то зеркало в лифте, в котором они впервые поцеловались.       — Позвони своей маме, — сказал он. — Прямо сейчас.       Тэхён набрал номер. Гудки. Ответили — женский голос, по-корейски: «Тэхён-а, почему поздно звонишь?»       — Мама, — сказал Тэхён. — У меня к тебе вопрос. Ты Сильви?       — Кто? — удивилась женщина. — Ты пил? Какая Сильви? Твоя мама — Ким Джиён. Ты что, забыл?       Чонгук взял телефон, отключил вызов. Руки дрожали.       — Это моя мама, — сказал Тэхён. — Ты слышал.       — Я слышал, — сказал Чонгук. — Но я помню другую маму.       Они смотрели друг на друга, и между ними снова, как тогда в галерее, пролегла трещина. Но на этот раз глубже.       — Ты не спишь? — спросил Тэхён.       — Нет.       — Может, нам обоим приснилось что-то?       — Может быть, — сказал Чонгук. Но в душе он знал. Знал, что реальность — это не то, что они видят, а то, что они помнят. И их воспоминания больше не совпадают.       В ту ночь он долго сидел на балконе, смотрел на лондонские огни, гладил кольцо на пальце и думал: «Как долго это продлится? Когда я проснусь?»

***

      Они проснулись вместе. 28 мая, за три дня до свадьбы. Тэхён был в хорошем настроении — ходил по квартире, напевая что-то по-французски. Чонгук выдохнул: французский акцент вернулся. Бам носился за ним, путаясь под ногами.       — Сегодня едем выбирать костюмы, — объявил Тэхён. — Ты обещал.       — Помню.       Они позавтракали — круассаны из той самой пекарни, где всё началось. Тэхён снова был прежним — весёлым, болтливым, с ямочками на щеках. Чонгук почти поверил, что всё наладилось.       Они поехали в торговый центр. Выбрали костюмы — белый для Тэхёна, чёрный для Чонгука, с бабочками в тон друг другу. Тэхён крутился перед зеркалом, опираясь на трость, протез он надевал только на прогулки, дома ходил с тростью, и спрашивал:       — Ну как?       — Ты самый красивый, — сказал Чонгук.       — Я знаю.       Они пообедали в итальянском ресторане, том самом, где праздновали день рождения Чонгука. Тэхён съел две порции тирамису, потому что «скоро свадьба, надо набираться сил».       По дороге домой они зашли в парк. Бам был с ними — он бегал, ловил мяч, приносил обратно. Тэхён стоял, опираясь на трость, и смеялся, глядя на собаку.       — Спасибо, — сказал он вдруг.       — За что?       — За всё. За то, что не бросил. За то, что был рядом. За то, что ты есть.       — Не надо благодарить, — сказал Чонгук. — Это взаимно.       Вечером они лежали в кровати. Тэхён засыпал, положив голову на плечо Чонгука, Бам устроился в ногах. За окном шумел Лондон.       — Чонгук, — прошептал Тэхён на грани сна.       — М?       — Что, если я усну и не проснусь?       — Тогда я разбужу тебя.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Тэхён улыбнулся и закрыл глаза.       Чонгук долго смотрел на него, на его ресницы, на родинку под глазом, на серебряную цепочку с подвеской «Чонгук». Потом тоже закрыл глаза.

***

      Он проснулся от тишины.       Не от будильника, не от лая Бама, не от дыхания Тэхёна. От тишины — полной, вакуумной, такой, какая бывает только в нежилых помещениях.       Он открыл глаза.       Потолок был белый, но не тот. Без трещин, без тёплого света лампы, которую они купили в Икее. Голый гипсокартон.       Он сел.       Комната была маленькой, чужой. Съёмная квартира Алекса в Лондоне. На тумбочке — пустая бутылка виски и стакан воды. Телефон с десятком пропущенных.       Чонгук посмотрел на свою руку. Кольца не было. Браслета не было. Цепочки не было.       — Тэхён? — позвал он.       Тишина.       Он вскочил. Заглянул в ванную — одна зубная щётка. На кухне — одна кружка. В прихожей — одни кроссовки.       Бама не было.       Чонгук рухнул на пол, обхватил голову руками. Внутри всё кричало: это неправда, это ошибка, этого не может быть. Он помнил всё — каждое прикосновение, каждый поцелуй, запах кофе и ванили, протез, боль, свадебные костюмы, тирамису, Бамову морду, которая тыкалась в него по утрам.       Он открыл телефон. Контакты: Алекс, мама, коллеги. Никакого Ким Тэхёна. Поиск в соцсетях — ничего. Фотографии в галерее — только старые, до Лондона, до встречи.       — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет.       Он выбежал в подъезд, нажал кнопку лифта. Лифт приехал пустой. Он прошел по этажу — туда, где в его «сне» была квартира друга Тэхёна. Позвонил. Дверь открыла пожилая женщина с йоркширским терьером.       — Здесь никогда не жил никакой Ким Тэхён, — сказала она. — Молодой человек, вы пьяны?       — Нет, — ответил Чонгук. — Я просто… ошибся.       Он вернулся в квартиру. Сел на диван, где когда-то сидел с Тэхёном, обнявшись. Где Бам грыз тапки. Где пахло круассанами.       Теперь здесь пахло пылью и одиночеством.       Чонгук заплакал. Слёзы текли сами, беззвучно. Он плакал о Тэхёне, о Баме, о жизни, которой не было. Или была. Он больше не знал.       В кармане он нащупал что-то. Маленький бумажный квадратик. Вытащил.       Визитка. Белая, с тиснением. На ней было написано:       KIM TAEHYUNG       Photographer       @thv.photo       Чонгук перевернул. На обратной стороне, знакомым почерком было выведено:       «Умылся?»       Он сжал визитку в кулаке и засмеялся — горько, истерично. Потом набрал номер.       Гудки. Очень длинные. Потом автоответчик — механический голос, который произносил имя другой компании.       Чонгук сбросил вызов. Зашёл в инстаграм, вбил @thv.photo. Страница была. Но последний пост датировался вчерашним днём — фотография Парижа, Эйфелева башня в огнях. И подпись: «Кажется, я кого-то жду. Но не помню кого».       Чонгук смотрел на экран. Сердце колотилось.       Он написал в директ: «Тэхён, это Чонгук. Тот парень со следом подушки. Помнишь?»       Ответ пришёл через минуту.       «Я не знаю, кто вы. Но почему у меня болит сердце, когда я читаю это сообщение?»       Чонгук закрыл глаза. Слёзы текли по щекам, но он улыбался.       Он нашёл его. Даже в этой реальности. Даже без памяти.       «Можно я расскажу тебе одну историю? — написал он. — О лифте, о собаке по имени Бам и о том, как два дурака влюбились друг в друга»       Через долгую паузу пришёл ответ:       «Рассказывай».       Чонгук начал печатать. Слово за словом, историю за историей. Он не знал, поверит ли ему Тэхён. Не знал, встретятся ли они снова. Но знал одно — та любовь, которую они прожили, не могла исчезнуть бесследно.       Она просто ждала нового начала.