на могиле похороненной воли
15 июня 2026 г., 21:16
ONDA ANDAR - Cachalot
Молодая листва шумит над головой, в ней поют птицы и стрекочут насекомые — цикады, вроде. Трава сминается под ногами, щекочет лодыжки и пахнет, Господи, как же она пахнет — здесь жизнь, здесь юность и великолепие природы, к которой по чистой случайности притронулся кто-то помимо амазонок. Маленькие юркие ящерки разбегаются, прячутся за камнями; солнце целует в нос, в щёки, оно греет лоб, макушку, чёрные волосы и смотрит, смотрит, смотрит. Оно любит, согревает и обнимает теплом — солнце пытается вызвать ту привычную улыбку, которая всегда освещало все вокруг; старается разбудить нутро, которое свело непрекращающейся судорогой. Руки дрожат от бессилия, но Луффи находит в себе силы, чтобы дойти до центра, чтобы остановится там и остаться. Холодный камень охлаждает спину, шею и затылок, дарит тень и прячет от солнца, что успело надоесть, что начало вдруг раздражать и только утомлять. Как? Как оно смеет пытаться вызвать радость, если его сердце полно скорби? Как мир может продолжать жизнь, как люди могут смеяться, веселиться и улыбаться как ни в чем ни бывало, если произошло такое горе? Где-то внутри головы всё ещё раздаются выстрелы, звучат боевые кличи и крики отчаяния, а руки всё ещё склизкие, мокрые от чужой крови; перед глазами только смазанные лица, чьи-то голоса, которые пытаются достучаться до его сознания, но Луффи здесь больше нет. Его и вовсе больше нет. Больше не существует того наивного мальчика, что рвался в приключения, в бой и в обычную драку с весельем, с азартом — теперь в каждой мысли о том, что избежать сражений не получится, есть только страх новой потери, новой жертвы. Он боится, что его сердце вновь разорвётся от страха перед смертью ближнего и снова ничего не сможет что-то сделать, как-то уберечь, защитить. Его силы бесполезны, если они неспособны сохранить чью-то жизнь — он сам будет бесполезен, если ещё хоть раз окажется беспомощен перед лицом того, чего не избежать — перед лицом кончины. Рука тянется верх, нащупывает поля шляпы и стягивает её с высокого валуна. Смотрит на эту солому, на красную, алую ленту — на то, что завещал ему Шанкс, стараясь успокоить и поддержать — и не может сдержать слез. Луффи никогда не стеснялся своих эмоций, никогда его не винили за них, но теперь эти слезы казались предателями, что льются из глаз неудержимым потоком, который всегда начинался с одной маленькой слезинки. Сколько он уже пролил? Сколько прольёт ещё? Когда, наконец, его сердце успокоится и примет факт — Эйс умер, его больше нет. От него осталось одно лишь тело — и Луффи говорил о себе. Тот, кто назывался братом, кто был с самого детства опорой, защитой, даже когда он, Луффи, стал способен себя защитить, был убит в очередной и последней попытке уберечь — как же это... жалко. Считал себя достаточно способным пойти прямо в гущу сражения, чтобы освободить, чтобы спасти, сам чуть ли не погиб — но ведь не умер! Позор и стыд — лучше бы сдох. Лучше бы принял удар, лучше бы истёк кровью, но зато Эйс бы продолжить жить, вернулся бы к своей жизни и достиг своей мечты — он её заслуживает. Луффи бы с особой радостью отдал своё желание стать Королём Пиратов в руки брата и даже бы не пожалел — лучше он забудет и отпустит свою заветную мечту, но тогда не будет погибших, не будет тех, кто отдал свою жизнь ради того, кто даже близких защитить неспособен. Если только это — отказ — если он один воскресит Эйса, то ему не будет даже жалко, даже завидно не станет, когда он увидит в газетах, что тот стал Королём. Он зашмыгал носом, вытер рукой слёзы и открыл глаза. Соломенная шляпа, что когда-то была символом его безоговорочной победы над трудностями, смотрела на него с немым укором, с какой-то разочарованностью и неоправданными ожиданиями. И это убивает куда сильнее, это бьёт под дых и сбивает с ног того, кто итак шатко стоял; это напоминает о его самоуверенности в себе, в безоговорочном знании прошлого Луффи о том, что он способен на всё — нужно только захотеть. И он хотел, впервые хотел чего-то с такой силой, что могло бы ровняться с его хвастливой мечтой, о которой кричал тут и там. Но теперь сил на крик не было — не было сил даже на то, чтобы открыть рот и выдавить из себя какой-то тихий звук. Он заваливается на бок, падает на землю и ноги поджимаются, руки с силой сжимают шляпу и пара соломинок трещит под этой беспомощностью. Тело отказывается двигаться, глаза не собираются останавливаться ронять эти слезы, а сердце, душа — всё оно болит, болит и затмевает физическую боль, затмевает беспредельную усталость. Выглядит он жалко — кто увидел, тот бы пожалел и, может, поплакал бы с ним, потому что без слез взглянуть нельзя было. Этот мальчик, парнишка, у которого был несгибаемый дух и огромная воля к жизни вдруг оказался на земле, упав с небес, с высот своих желаний. Он здесь, в траве, в пыли — поближе к мёртвым. Память — вещь коварная и слишком жестокая, иначе нет других объяснений, почему в такой момент перед глазами не его команда, не его Накамы, а умершие братья. Почему? Почему в худший момент он вспоминает не то, что придавало ему когда-то сил, а то, что ранит сильнее, больнее, бьёт куда глубже, чем должно было? Самый младший, самый глупый и самый слабый — живой. Он дышит, чувствует и видит, хотя упорно закрывает глаза — лишь бы не видеть это место, эту природу, которая воплощает жизнь одним своим видом. Те, кто были ему наставниками, те, кто учили выживать и помогали ему во всем, оказались под землёй и уснули навсегда. А он... он жив. И теперь придётся с позором нести бремя своей жизни, чтобы оправдать чужую жертву, иначе зачем всё это было? К чему вели его годы, к чему готовили трудности, если он просто сдохнет здесь, на этой поляне рядом с камнем, что станет его отличным надгробием. Это была привлекательная мысль, это было почти желанным, но таким, что боялось стать реальной идеей. Потому что тогда Эйс умер просто так. И как ему, Луффи, выйти из этого леса, как ему сесть на корабль, как поприветствовать свою команду, когда они знают о произошедшем? Как они взглянут? Хотя чего гадать — они состроят сострадательные лица и похлопают его по плечу, потому что слова не потребуются, а каких-то речей поддержки он не вынесет. Давно, тогда, когда умер Сабо, им с Эйсом не нужны были утешающие слова — они молча сидели на утёсе и смотрели на океан, что расстилался перед ними бескрайним горизонтом. Они молчали, не проронили ни слова и смотрели на стихию, что поглотила их брата и не могли сказать друг другу хоть что-то, потому что скорбь была невообразимой. И Луффи помнит, как плакал, как натягивал на глаза свою шляпу и умолял Эйса дать ему обещание, что тот не умрёт — поклялся. Умер. Из груди вырвался звук, походящий больше на скулёж, чем на крик отчаяния; пальцы раздирают землю, врываются в почву, а лицо искажено невыраженной болью — а её ведь и не выплеснуть, не утихомирить тем, что выплеснет энергией, силой, что будет направлена на разрушение. Хотя, может, если бы он здесь все разворотил, то хотя бы этот остров понял, что не имеет права на покой — пусть он будет страдать, визжать от боли и потом пытаться зализать свои раны, но точно не будет сохранять эту умиротворяющую тишину, которой нет дела до человека. Луффи сжимается в маленький ком, который, кажется, вот-вот взорвётся, повторяя события Большого Взрыва. Но нет, он также лежит, также остаётся слабым человеком, который ничего не способен противопоставить Судьбе; он глотает слезы, стискивает зубы до противного скрежета, до боли в челюстях. Где-то вдалеке шумит прибой. Волны накатываются на берег одна за другой, летают чайки, которые что-то кричат друг другу. По небу плывут облака — белые-белые, красивые и пушистые, а на их фоне бескрайнее голубое небо. Там, за деревьями, за этой лесной гущей стоит пришвартованный корабль Трафальгара и его команды, там, должно быть, сейчас сидит Рэйли и ждёт Луффи. Он никогда не скажет, никогда даже не намекнёт, что видит то, что происходит — он продолжит верить, что Монки Д. Луффи станет следующим Королём Пиратов, что тот достигнет своей мечты и он, Рэйли, поможет ему. И хотя бы из уважения к нему и остальным, Луффи придётся отрыть где-то глубоко в себе силы, чтобы встать. Но пока... пока он останется здесь, под камнем.
