Без лишних слов.

      Прохладный вечерний Монако ласкал тёплыми порывами ветра уставшее лицо. Он стоял на балконе уже несколько часов, почти с самого момента возвращения. Взгляд, устремлённый на трассу, без устали искал, как всегда, одного. И долгое время находил, разливая по коже приятную, мягкую слабость. Ему нравилось чувствовать это странное удовольствие от его успеха. Нравилось думать наперёд, сколько шумной радости он принесёт вечером в квартиру. Нравилось думать о нём, и направление мысли в общности разницы никакой не имело. Макс вернулся в квартиру ненадолго, мысленно рассчитал, что пропустит всего два круга, пока доберётся до кухни и наполнит бокал. Однако к возвращению, из раза в раз прокручивая в голове до секунд рассчитанное время, пытался понять, что и как успел упустить. Второй круг подряд знакомого болида он не замечал. Напряжение натянулось тугой струной под рёбрами, непроизвольно к переносице сошли брови.       Цепкий, отточенный тысячами гонок взгляд анализировал трассу из круга в круг, пытаясь убедить себя в ошибке, простой невнимательности. Но не выходило. Ферстаппен знал себя слишком хорошо, чтобы поверить, что действительно ошибся, что смог пропустить яркое пятно, затерявшееся в тени серого бетона. Тяжёлый вздох прокатился по просторному балкону, ускользнув вместе с очередным порывом ветра. Предвкушение шума и радости сменилось осознанием чёрной тучи, весьма неохотно, судя по прошедшему времени, тянущейся домой. Может, вовсе не придёт? Это было бы на него не похоже, но Макс не стал бы убеждать себя в том, в чём уверен не до конца. Он не знал Шарля так, как знал себя. Часто не понимал, не вникал, а иногда и вовсе недооценивал, воспринимая чужую проблему с той же высоты, что и свои, что часто… В последнее время особенно часто, приводило к ссорам. Мог ли Леклер отказаться от возможности прийти именно по этой причине? Челюсть сжалась болезненно сильно, Ферстаппен поймал себя на том, что не дышал, хмуро вглядываясь в янтарную гладь коньяка, заполнявшего стакан наполовину.       От мыслей отвлёк щелчок замка. Квартира осталась безмолвным свидетелем пронёсшейся от стены к стене удручающей ауры. Вошедший тише обычного, обозначивший свой приход лишь звучным ударом ключей о поверхность комода, Леклер разулся с самым невозмутимым видом, что встречал после его проигрышей Макс. Тихая поступь из коридора — и взгляд зелёно-карих глаз впился в серые. Тишина растянулась сильнее, вмещая в себя все невысказанные эмоции, все обиды и разочарования, скопившиеся за сегодняшний день. Весь буйствующий гнев Ферстаппена, выведенного из гонки сразу после её начала, вся немая боль Шарля, из-за ошибки лишившего себя выигрыша. Ласковый ветер в хрупкой попытке разрядить атмосферу обдал замерших посреди комнаты людей лёгкой прохладой. С глухим звуком на стол опустился так и не допитый стакан. С шуршанием ворса ковра сократились шаги.       Макс потянулся первым, коснулся обречённо расслабленной ладони в немом, слегка неловком жесте поддержки. Он ещё не научился давать больше. Не знает, что должен сделать. Не знает, что ему можно сделать. Взгляд скользит от пола к мягким, ничего не выражающим глазам. Досада болезненно осадила Ферстаппена, застряв рыбьей костью в горле. Он должен что-то добавить? Сделать что-то ещё? Может, вообще трогать не стоило? Лицо его, впрочем, было пустое, зеркально Шарлю не выражающее бушующих внутри сомнений. Но Леклер почему-то неожиданно улыбается. Слишком медленно, слишком нежно, словно не жест, а реакция на отсутствие изменений после него вызвала у мужчины эти эмоции.       — Tu es si mignon quand tu n’obtiens pas le résultat tout de suite, — Макс сглотнул застрявший в горле ком.       Мурчащий, ласковый голос говорил с ним на французском часто, и хотя за долгие годы жизни в Монако выучить язык Ферстаппен не смог, научился хорошо его понимать. Мужчине оставалось лишь надеяться, что в вечернем полумраке квартиры лёгкий румянец его щёк был не заметен. Слова, способные сорваться с уст любого, кого бы знал гонщик, не возымели бы никакого эффекта, если не произносились им. Его голосом, с этой чёртовой интонацией, с этой блядской мягкой, кошачьей улыбкой.       — Хочешь, уедем из города? — Шарль оценил оказанную откровенность, двинулся, обхватив свободной ладонью руку партнёра.       Он хотел. Не потому, что его терзали дерущие голову мысли и терроризирующие душу разочарования, а потому что понимал, как много смысла в этих словах. Их мог бы сказать любой из друзей и знакомых, мог озвучить прохожий с улицы или родная мать — и они бы не значили ничего, кроме прямого смысла. Но в том, как говорил эту фразу Макс, была его душа. Его поддержка и желание показать — он рядом. Не скажет, что от него ждут, не обнимет и не пожалеет, но неизменно будет рядом. Спрячет, укроет, защитит, выслушает. И для Шарля такой Макс особенный. Настоящий, без прикрас и романтизированного лоска. Это был тот самый Ферстаппен, безжалостно вытесняющий противника с трассы, таранящий болиды и едущий напролом всем правилам и логикам. Тот, что с агрессией разъярённого медведя готов отстаивать свою точку зрения, а после говорящий о любви на ломаном французском, потому что знает — для Шарля это важно.       — Да. Конечно, хочу, — тихий, полный невыразимого тепла голос заставил обоих приободриться. Вечер должен стать лучше. Они оба хотят его исправить.       Серая, неприметная Audi скрылась из города уже через несколько часов, окольными путями объезжая трассы, откуда их могли заметить разбредающиеся после гонки фанаты. Погружённые в ночной лунный свет горы встретили молчаливых путников одинокой, пустой дорогой и желанной отдалённостью от огней живого, шумного города. Макс, сжимая одной рукой руль, второй удерживал ляжку Леклера, обосновав своё желание простым: «мне так спокойнее». Сам же Шарль впился взглядом в окно, бездумно выводя узоры на грубой коже покоящейся на его ноге ладони. Молочная луна задорно подмигивала с тёмного неба, оставаясь немым наблюдателем разворачивающейся в голове гонщика Ferrari драмы. Молчание перестало быть проблемой, превратившись в сплошное спасение. Ферстаппену не приходилось хмуриться в попытках подобрать слова, Шарлю не нужно было думать, как тактичнее объяснить причины и следствия своего дурного настроения.       Плоский пустырь вдали от города, найденный совместными усилиями несколько лет назад, встретил своих частых и, возможно, единственных гостей лёгким сквозняком и по-летнему густым горным воздухом. Припаркованная машина, открытый багажник, и двое садятся на край, открывая для себя привычный, но от того не менее прекрасный вид на мерцающий внизу город. Шарль улыбается не задумываясь, вымученной, но неизменно счастливой улыбкой. Макс смотрит на него секунд тридцать, чтобы вернуть пустой взгляд к городу. Тишина снова стала странной. Вязкой и такой давящей, что Ферстаппену пришлось откинуться назад, оперевшись на вытянутые руки. В голове не изменилось ничего, но он видел своего неизменного собеседника слегка из-за спины, создавая ощущение свободного наблюдателя.       — Ты снова от меня прячешься? — насмешливый тон и поворот в пол-оборота дают Шарлю полное преимущество. Макс, впрочем, не сдавая позиций, молчит, наблюдая с той же позы, как развернётся начатая Леклером атака. — Хэй, — развернувшись полубоком, мужчина приподнял брови, не скрывая хищной полуулыбки. Ответом ему становилась всё так же тишина и прямой, ощутимый физически взгляд, жадно скользящий по лицу.       Леклер всматривался в укрытое тенью лицо несколько минут, прежде чем двинуться ближе. Медленно, с изящностью хищника через разведённые в стороны ноги Ферстаппена переметнулось согнутое колено. Грациозно, с очевидной провокацией опустились на бёдра ягодицы. Шарль неторопливо опустил ладони у выставленных за спину рук соперника, замерев в нескольких миллиметрах от пухлых губ. Серые глаза сжирали его жадно, дыхание Макса сбилось, стало тяжелее, мышцы напряглись, выдавая, каких усилий ему стоит это напускное безразличие. Леклер обожал создавать этот потрясающий диссонанс: «Привыкший выгрызать зубами победу Макс Ферстаппен оттягивает момент триумфа как можно сильнее, желая сполна насладиться процессом сопротивления».       — Ты ходишь по грани, liefje, — Шарль замер, сглотнув скопившуюся слюну. Всё как всегда. Сероглазому поганцу хватило всего одного ответного удара, чтобы выбить землю из-под ног. Теперь дыхание сбито у двоих, теперь глаза взаимно одержимы близостью и болезненно, мучительно жгутся от холода дистанции губы.       — Я люблю рисковать, mon chéri, — уголки губ Макса дрогнули, маска дала трещину, всего секунда — и рывок вперёд позволил им слиться воедино.       Горячие от напряжения руки Ферстаппена заскользили по спине и лопаткам, поднялись к затылку, притягивая ближе, не позволяя вырваться из пленительного, дурманящего поцелуя. Он целовал одержимо, грязно, с жадностью выжившего в пустыне, которому позволили припасть губами к живительной влаге, с остервенением борца, наконец достигшего своей главной победы. Шарль дёрнулся от секундной боли, язык обдало привкусом металла, без которого с Максом не обходился ни один поцелуй. Ладони Леклера зарылись в короткие волосы, сжимая у корней. Ответом в губы ему стало не то шипение, не то рычание, и ещё более грубый поцелуй. Зелёные глаза с тонкими ветвями карего оттенка закатились под веки, позволяя Максу забрать очередную победу себе. Ему не жалко проиграть в одной маленькой битве, ведь он навсегда останется победителем в войне. И, в чём он убеждался уже далеко не единожды, эту решающую победу, знаменитый своим агрессивным желанием быть лучшим, Ферстаппен отдаст ему без боя.