За гранью

      Аромат дешёвых румян и приторного лотосового вина въелся в кожу Вэй Иня, кажется, навсегда. Под лёгким шёлком цвета увядающей сливы покоилось тело, которое в Облачных Глубинах назвали бы порочным, а здесь, в самом шумном борделе Пристани Лотоса, величали не иначе как «Диким цветком». Вэй Усянь не продавал весеннюю нежность, как местные девицы. Он продавал хмельное беспамятство, дерзость и острые ощущения тем, кто устал от благонравия.       Поздний стук в дверь заставил его лениво потянуться на шёлковых подушках. — Синь-синь, если это опять тот толстый купец из Цинхэ, скажи ему, что Дикий цветок сегодня завял от скуки, — бросил он, поднося к губам чарку.       Дверь отворилась, но вместо ворчания хозяйки заведения раздался шорох дорогих, тяжёлых одежд. Шаги вошедшего были настолько тихими, что Вэй Усянь мгновенно подобрался, внутренне напрягаясь. Так ходят только заклинатели. И очень сильные.       — А-Ин, принимай гостя, — елейным, но непривычно взволнованным голосом пропела хозяйка. — Да будь ласков. Человек почтенный, платит золотом.       Вэй Усянь обернулся, готовый ослепить наглеца своей самой порочной и дерзкой улыбкой, но слова застряли в горле. Спина заныла от подсознательного желания выпрямиться струной.       На пороге его скромной, пропитанной ароматом благовоний обители стоял Лань Сичэнь.       Первый молодой господин клана Лань. Глава Гусу Лань. Человек, чьё имя было синонимом абсолютной, стерильной праведности. Святоша всех святош, не знающий пятен на репутации. И он стоял здесь. В месте, где торгуют телом. Ещё большее потрясение настигло Вэй Усяня, когда он понял: Лань Сичэнь пришёл не с облавой. На его лице не было брезгливости или праведного гнева. Лишь глубокая, тёмная, едва контролируемая тоска и лихорадочный блеск в обычно спокойных глазах. Цзэу-цзюнь пришёл к «дикому цветку». Не к нежной деве для услады глаз. К мужчине.       — О девы-небожительницы… — тихо выдохнул Вэй Усянь, едва хозяйка поспешно закрыла за собой дверь. Шок быстро сменился его привычной, кошачьей грацией. Он медленно поднялся с ложа, позволяя шёлковому халату слегка соскользнуть с одного плеча. — Сам Первый молодой господин Лань опустился до нашего грязного дна? Неужели в Облачных Глубинах ввели новое правило, обязывающее познать грех?       Лань Сичэнь не ответил сразу. Он медленно снял свою белоснежную лобную ленту — символ чистоты и верности — и аккуратно положил её на стол. Этот жест заставил сердце Вэй Усяня пропустить удар. Без неё глава Лань выглядел пугающе доступным и… опасным.       — Вэй Ин, — голос Сичэня прозвучал глухо, без привычной мягкости. В нём звеньела струна, готовая вот-вот лопнуть. — Мне сказали, ты можешь заставить забыть обо всём. На одну ночь.       Он сделал шаг вперёд, и Вэй Усянь уловил тонкий запах сандала, смешавшийся с ароматом крепкого вина. Лань Сичэнь был пьян. Не до беспамятства, но достаточно, чтобы великие три тысячи правил Гусу Лань разбились вдребезги.       — Забыть? — Вэй Усянь ступил на прохладный пол босыми ногами, сокращая расстояние. На его губах заиграла опасная, манящая улыбка. Шок прошёл, проснулся азарт. Свалить с пьедестала саму добродетель — какая сладостная задача для падшего орхидеи. — Смотря что вы хотите забыть, Цзэу-цзюнь. Свои обязанности? Своё безупречное имя? Или кого-то конкретного?       Лань Сичэнь резко сократил расстояние между ними. Его пальцы, привыкшие к струнам ле Гуань и рукояти Шоюэ, мёртвой хваткой впились в талию Вэй Усяня, притягивая его к себе. В этом движении не было мягкости — лишь накопленная годами боль, одиночество и дикое, несдерживаемое больше ничем желание.       — Всё, — выдохнул Сичэнь прямо в его губы, обжигая дыханием. — Уничтожь во мне Лань Сичэня. Хотя бы до рассвета. Вэй Усянь хмыкнул, обвивая шею праведника тонкими руками и увлекая его вглубь комнаты, к ложу.       — Что ж, господин Лань… — прошептал Дикий цветок, растворяясь в чужих, непривычно горячих объятиях. — Из борделя Пристани Лотоса ещё никто не уходил святым.       Лань Сичэнь, воспитанный на строжайших правилах Гусу и до глубины души благородный, даже в плену хмельного безумия отчаянно пытался оставаться человеком. Каждое его движение выдавало в нём человека, который никогда в жизни не брал чужого без спроса. Даже сорвавшись, даже придя в это сомнительное место, он инстинктивно пытался следовать своей внутренней морали.       Когда его тяжёлое тело нависло сверху, Сичэнь не стал сразу требовать подчинения. Он прижался своими сухими, горячими губами к виску Вэй Усяня, едва слышно прошептав: «Прости…» Его пальцы путались в завязках чужого халата, но действовали робко, бережно, словно он боялся сломать хрупкую фарфоровую куклу. Он касался ключиц Вэй Иня так, будто это были струны хрупкого гуциня — нежно, едва ощутимо, стараясь не оставить следов. Цзэу-цзюнь искренне пытался дать этому незнакомому юноше тепло, а не просто забрать его тело.       Но сдерживать лавину, которая копилась годами, было выше человеческих сил. Разум главы Лань, подогретый вином и невыносимой душевной болью, окончательно сдался.       В одно мгновение робкие ласки сменились сокрушительным напором. Сичэнь глухо, со свистом выдохнул, и его пальцы намертво впились в бёдра Вэй Усяня, оставляя на бледной коже багровые отпечатки. Шёлк одежды с треском разошёлся под его широкими ладонями. Это больше не было ухаживанием праведника — это было падение в бездну. Сичэнь брал его резко, глубоко, с отчаянной, почти яростной силой, словно пытался физической болью заглушить ту боль, что разрывала его сердце. Каждое его движение было тяжёлым, лихорадочным и диким. Он полностью потерял контроль над своей огромной духовной силой, сминая под собой Вэй Усяня.       Лань Сичэнь был слишком ослеплён собственным безумием, чтобы смотреть партнёру в глаза. Он уткнулся лицом в изгиб шеи Вэй Иня, тяжело вздрагивая всем телом от каждого толчка.       Он не заметил самого главного. Вэй Усянь, повидавший на своём веку самых грязных, жестоких и эгоистичных клиентов, прекрасно распознал ту секунду, когда Сичэнь боролся за свою человечность. Он оценил эту неумелую, неуклюжую попытку быть нежным со всем своим профессиональным и человеческим достоинством. Вэй Ин понял: этот великий заклинатель ломается от горя, но даже на краю гибели он не хочет быть монстром.       И прежде чем сознание Вэй Усяня окончательно помутнело от хлынувшей волны жара, боли и удовольствия, его затуманившийся взгляд на мгновение прояснился. В глубине его тёмных глаз проскользнул чистый, яркий блеск искренней благодарности. За то, что этот святоша попытался проявить к нему, простому проституту, уважение.       А затем реальность растворилась. Остались лишь сбитое дыхание, хлёсткие звуки ударов тел, резкий запах сандала и спасительное, тёмное беспамятство, поглотившее их обоих до самого рассвета.