Часть 1
15 июня 2026 г., 22:25
Сэм не помнит, как вернулся в мотель. Всё, что он ощущает — это холод под кожей и приятное, слегка тревожное чувство отстраненности и невесомости. Из-за него все его конечности начинают двигаться в каких-то странных направлениях каждый раз, когда он решает что-то с ними сделать — например, достать ключ и открыть дверь.
Он снова промахивается мимо замочной скважины, невнятно бормочет ругательство, а за ним, возможно, и еще пару слов. Он одновременно зевает и дрожит, когда ему наконец удается вставить ключ в замок, но прямо перед тем, как повернуть его, пальцы соскальзывают.
Раздосадованный, он хмурится и пытается ухватиться за ключ снова, но ничего не выходит. Вообще ничего не выходит. В конце концов он просто пинает дверь ногой, и оказывается, что та всё это время была незаперта.
«Габриэль, Кастиэль, Дин», — нелепо думает он, вваливаясь в дверной проем.
Его нос встречается с поверхностью двери с резким деревянным стуком.
«Ты здесь, Габриэль? Это я, Сэм Винчестер», — мысленно спрашивает он.
Затем его нога цепляется за что-то вроде приподнятой половицы (хотя там лежит ковер), и он каким-то образом валится на кровать. Тело сотрясает дрожь вперемешку с беззвучным, сдавленным смехом.
— Воу, полегче, парень. Из тебя сейчас магия хлыщет просто тоннами. В какой еще странный демонский ритуал ты умудрился вляпаться? — спрашивает кто-то, и чужие руки исчезают с его плеч.
Сэм пытается рассмеяться, но его лицо уткнулось в кровать, поэтому получается лишь глухой хрип. В его комнате кто-то есть, но всё в порядке. Габриэлю можно входить. Даже если ему не стоит постоянно подкрадываться и пугать его, хотя сам Гейб любит делать вид, будто это не так.
«Не демон», — молится Сэм вместо того, чтобы попытаться заговорить и потерпеть неудачу. Его мысли превратились в хаотичное, парящее месиво, а фильтр между мозгом и языком, похоже, уплыл куда-то в Северный Ледовитый океан вместе с моральным компасом — настолько плохо Сэм контролирует то, что вылетает у него изо рта.
«Ведьмы. Мне холодно, и они сказали, что я умру».
— Тебе придется выдать мне чуть больше подробностей, Сэмми-дорогуша, — Габриэль то ли насмехается, то ли вздыхает, то ли закатывает глаза.
Сэм снова стонет и пытается приподняться на локтях, но что-то идет не так. Он заваливается набок и падает прямо на что-то восхитительно теплое. Это «что-то» издает смешок, когда Сэм наваливается сильнее, всем телом потянувшись к теплу, чтобы прогнать холод из кожи и костей.
— Сэм. Сэм. Сэм. — Кто-то повторяет его имя, но Сэм только сейчас осознал, как сильно он устал. То, на чем он полулежит, такое удобное, что он просто игнорирует этот звук, пока не раздается:
— Сэмюэль Винчестер. — Это имя на мгновение прорезает пелену сна и дрожи во всем теле, словно удар церковного колокола.
— Чего, а? — кажется, именно это он и говорит.
Он сидит относительно ровно, но глаза практически склеены. С другой стороны, он мог бы сейчас читать стихи о чем-то вроде стряпни Дина, или о том, что Дин заменил ему отца и сделал гораздо больше, чем Джон когда-либо, и что у них обоих случилась бы аневризма, попытайся они поговорить об этом.
Или о том, как солнечный свет делает радужку Габриэля золотой, похожей на жидкий мед — мягкой и доброй, даже если тот пытается скрыть эту часть себя. Или о том, как сильно ему хочется, чтобы Кас и Дин наконец переступили через себя и просто поцеловались, потому что они оба заслуживают быть любимыми и к этому моменту уже должны были усвоить урок о том, как глупо тратить время впустую.
Он не совсем уверен, что именно вылетает у него изо рта. В его котелке всё просто скользит и мешается, как машина на масляных шинах по гололеду.
Голос, который его разбудил, снова смеется, но в этом смехе слышатся истерические нотки. Сэм близко, буквально на библейском уровне знаком с истерикой. Он получил бы как минимум степень магистра, если бы проанализировал хотя бы половину того, что ему снится, и докторскую, если бы приложил еще немного усилий.
А еще он думает, что употребил слово «библейский» в предложении неправильно. Но это нормально. Дина рядом нет, высмеять некому.
— Зато я здесь, — поддразнивает кто-то.
Тогда Сэм поднимает одну из своих глупо-длинных рук — и почему он вообще такой высокий? Зачем ему столько тела? Должна же быть какая-то причина, помимо генетики! — чтобы зажать чужой рот. Вот только он слегка промахивается, и ладонь просто размазывается по чужому лицу.
Сэм надеется, что у него на руке ничего нет, пока она в итоге соскальзывает на очень теплое плечо.
«Мне нравится этот парень», — вспоминает он, когда его тело снова клонится вперед, возвращаясь в подобие объятий. Он растягивается на чужих коленях, поскольку мышцы грубо решают больше его не держать. Еще он любит спать. Он вообще много чего любит. Например, Габриэля. Например, тишину и покой. И не умирать от рук каких-то мерзких ведьм, которые так сказали.
— Ты не умираешь, Сэм, — напоминает ему его «подушка», и это чудесные новости.
Дин в курсе? Им стоит это отпраздновать. Своей подушкой он тоже весьма доволен.
— Ты обдолбан в хлам, но сыграть в ящик тебе не грозит.
Как тот, другой. Другой, кто сыграл в ящик. Оу, погодите, Дин сыграл, и папа тоже. На данный момент это уже семейная традиция. Возможно, об этом даже есть песня.
— Мне надо бы это записать, — говорит его подушка.
Сэму требуется много времени, чтобы расшевелить свой затуманенный расслаблением мозг, пока в голове наконец не щелкает, словно затвор дробовика.
У его подушки есть имя, и это имя — архангел Габриэль. Он лежит на архангеле, а тот начинает перебирать пальцами его волосы, оставляя следы между мягкими волосками на затылке. Это так приятно, что Сэм просто отключается на какое-то время.
Именно во время этого дрейфа, лениво впитывая тепло, он вспоминает, что стал частью какого-то скверного ритуала. Но детали размыты, вокруг всё так хорошо, и он не может точно вспомнить, что именно пытался сделать, из-за чего ведьмы дали отпор. Да и какая разница, ведь он с Габриэлем, а он знает, что архангел защитит его, ведь он всегда так делает.
— Это будет долгое полнолуние, — тихо произносит Габриэль, так мягко, будто Сэм не должен этого слышать.
Сэм издает вопросительный звук, но рука продолжает перебирать его волосы, так что он очень быстро забывает, в чем была проблема.
Вот так, лежа здесь, у него есть отличная возможность подумать. Есть вещи, о которых ему давно нужно было поразмыслить, и он не может вспомнить, почему не пытался сделать этого раньше.
Например, о Дине в Аду, об отце, о Джесс... Но от этих мыслей в животе вспыхивает укол, слишком похожий на чувство вины, чтобы быть комфортным, поэтому он пытается переключиться на что-то другое.
О, точно, он же может подумать о Габриэле! Ему нравится Габриэль. Ему нравятся некоторые из его дурацких шуток, даже если он этого не показывает. И втайне ему нравится, как архангел садится на его кровать и делает вид, что читает, а на самом деле просто отвлекает его. Ему нравится, как они иногда флиртуют. Хотя порой ему хочется чего-то большего, чем просто флирт, но Габриэль, похоже, никогда к этому не стремится. Это нормально, но такие смешанные сигналы сбивают с толку и немного расстраивают. Сэм уже простил его за ту штуку со смертью Дина, пусть даже он до сих пор не может слушать эту песню без желания разбить свой будильник и выбросить осколки.
Рука в его волосах резко замирает. В следующее мгновение он лишается всякого тепла: его подушка исчезает вместе с уютом, в котором он только что плавал.
Это действует настолько отрезвляюще, что он открывает глаза, яростно моргая, чтобы удержать ускользающее сознание в реальности. Но затем он зевает, обмякает, снова валится на одеяло и мгновенно засыпает.
Когда Сэм просыпается, у него раскалывается голова, а все воспоминания о времени после ритуала представляют собой сплошное размытое пятно из тепла, нежности и постепенно наплывающей дремоты.
Он не может вспомнить ничего из того, что говорил или делал. Но, учитывая, что на маленьком столике высится гора жутко сладких лакомств, он готов поставить свой урчащий желудок на то, что это был Габриэль. А значит, именно он оставался с ним, пока магия не иссякла.
— Доброе утро, соня, — доносится голос Габриэля из чулана, маскирующегося под мини-кухню. Сэм садится и протирает глаза, пытаясь прогнать утренний туман из мыслей.
— Доброе утро, — отвечает он. Его голос звучит скорее как голос Каса, а не его собственный, но для утра это обычное дело, так что он не утруждает себя заботами об этом.
Ведь можно попереживать о других, более важных вещах — например, о том, что, черт возьми, он наговорил прошлой ночью, из-за чего Габриэль сейчас ведет себя так странно притихше.
Решив пойти напролом, Сэм спускает ноги с кровати и обнаруживает, что всё еще полностью одет. Это исключает секс, но мало что проясняет в остальном. Он бредет на запах кофе, зевая и прислоняясь к дверному косяку, чтобы сориентироваться, и...
Габриэль стоит у плиты (которой раньше здесь не было) с сковородой и лопаткой, жарит яичницу с беконом в настоящем, видит Бог, фартуке, который выглядит так, будто его достали из гардероба домохозяйки 1950-х годов.
Он поворачивается, чтобы посмотреть на Сэма, приподнимает бровь и глядит на него как на идиота, но в этом взгляде есть какая-то мягкость. Из-за нее Сэм понимает: прошлой ночью он наговорил того, что явно собирался спланировать получше, чем это пьяное, обдолбанное признание.
— Привет, — глупо говорит он. — Я признался тебе в любви? — спрашивает Сэм, присаживаясь за крошечный столик и не в силах оторвать глаз от архангела. Габриэль подходит ближе, на его лице появляется веселое выражение.
— Возможно, ты упомянул что-то подобное раз или два, — поддразнивает Габриэль, останавливаясь в шаге от него.
Достаточно близко, чтобы Сэм мог разглядеть крупинку сахара в уголке его рта.
— А что бы ты сказал, если бы я повторил это прямо сейчас? — осмеливается Сэм, наблюдая, как уголок губ архангела дергается вверх, прежде чем тот наклоняется и целует его.
Сэм не ждет, пока тот отстранится. Он отвечает на поцелуй, притягивая его к себе руками за талию, пока Габриэль с энтузиазмом отвечает взаимностью. И пусть сейчас Сэм трезв, но он еще никогда не чувствовал себя настолько оторванным от земли.
Разумеется, яичница слегка подгорела.
