Пока умирают солдаты

Отрежь мне голову, сделай сэппуку

Сделай хоть что-нибудь, чтоб эта мука

Закончилась и пришла другая

Моя дорогая, золотая

(«Dramatique» Земфира от Луки)

Мир развалился, ему нужна пауза, пустая квартира, кунай у горла, но на войне лишь бешеное сердцебиение и спёртый воздух в лёгких. Пробитое панической дрожью тело – ошибка. Хочется задушить его собственной ненавистью, а не прикрывать глаза, борясь с волнами возбуждения. Когда решаешь использовать привлекательность оружием, подобным заточенному лезвию, приходится возбуждаться: Какаши никогда не был на это способен. Тонны прочитанной желтеющей и не очень порнухи, ночи с красавицами, платными и нет, – ничего. Ни одной греющей картинки перед глазами, а нужно было желать чего-то, хоть горлового минета, или кого-то... «а Какаши просто извращенец» – Обито как всегда прав. Живой Учиха Обито приподнимает бровь, в мёртвом свете райкири ухмылка сильнее уродует разбитое шрамами лицо. Из камня высеченное, трагически прекрасное. В голове оно было иным, по-детски невинным, целым; лишь в кошмарах над ним стоял знакомый человек, вернее половина. – Да ты прямо жрёшь меня взглядом, Ба-ка-ка-ши, – говорит, а Какаши хмурится, мимика подрагивает, каждая секунда будто вколачивает в стену. Глаза прикрывает: сплошные пошлости, что впервые за десятилетие вызывают шипящий стыд. Такого не было. Такого не должно было быть. Чтоб пред ним мёртвый сидел, тем же похотливым взглядом открыто пожирая, ухмыляясь левой половиной – целой внешне, а в глазнице – пустой. Нет, там есть глаз – мёртвый как правая сторона. Но всё в нем как в мечтах, и брови на лице Какаши ходят ходуном, а после вздымаются, когда из чужой руки выходит длинный чёрный обломок, которым медленно отводят горящую голубым кисть. – Мне всё было интересно, как ты себя поведёшь при нашей встрече, – поняв, что угроза и впрямь нулевая, Обито наконец поднимается, придирчиво оглядывая и отряхивая собственный наряд. – Поддашься ли ты вине или тому, что сам придумал. А где-то там, в ином мире, умирают солдаты, пока командующий частью армии делает шаг назад, опуская руку. – ...Обито, я... – М? – тёмные брови чуть ползут вверх, яд продолжает сочиться в словах. – Извинишься за то, что использовал меня как влажную фантазию, Какаши? Какаши не отвечает, опускает взгляд к светло-серой поверхности, поток чакры в правой руке перестаёт подчиняться – молнии исчезают. Затянувшееся напряжение стремительно растёт, когда Обито касается Какаши, тело которого готовится к защите, ибо его подбородок поднимает отнюдь не рука. Чёрная дрянь, подобная той, что использовал Пейн почти царапает горло. Глаза – алый и фиолетовый – матово-мёртвые, в них копится презрительное ожидание, пока Хатаке сжимает челюсти, уже не желая придумывать хоть что-то. – Эта гниль – забавная штука, – лицо с пустым взглядом изображает усмешку, – и ты её смердящая часть. – Чего ты хочешь? – слова выходят с трудом. – Ты мне противен. Но я хочу тебя, – Обито не делает паузы, но для Какаши, резко взметнувшего взгляд, секунды по-особому замедляются. – Так что сделай мне одолжение, прежде чем наконец попробуешь по-настоящему убить. Язык окончательно отнимается, где-то между двенадцатой и шестой секундой Какаши понимает, что это был намёк, и медленно, вновь пытаясь проглотить пустоту, кивает. Обито хмыкает, вполне живо, затем мотнув головой, указывает на пол – Хатаке нерешительно опускается сначала на одно колено, затем на второе. Где-то там, в другом мире, умирают солдаты, отданные на съедение настоящего Мадары, а здесь Обито садится перед ним на одно колено, уже откинув чёрный обрубок куда-то за пределы видимости, резко дергая за подбородок – опуская маску. Какаши по инерции наклоняется, желая скрыть лицо, но быстро выпрямляется, подставляясь чужому взгляду. – Симпатяга, – заключает Обито, похлопывая по правой щеке, срывая с него протектор. – Ложись. Умирают люди... А он подчиняется, задумываясь даже перевернуться на живот, больше напомнив собаку, но Обито просто притягивает за щиколотку к себе, возвышаясь, вновь пробуждая в Какаши возбуждение. – Тебе нравится, – тянет Учиха, чуть хмуря брови, рукой давя на стояк, от чего Какаши всхлипывает. – Тебя этому учили? М? – шлёпает в ожидании ответа. – Нет. – Врёшь, – руки в перчатках расстёгивают жилет, оглаживая пресс и пытаясь пролезть через кровоточащие раны под кожу. – Нет, я... – Хатаке дёргается, приподнимаясь на локтях. В другом мире... А Обито смеётся, закидывая голову, обнажая наполовину разбитую, а на другую прекрасную линию челюсти. Руки следуют ниже, цепляя кромку штанов и белья. Какаши смотрит  под возрастающие в голове пульсации: Обито, Обито, Обито – живой, надломанный, ладонью сжимает его член, ведёт, доставляя только дискомфорт. – По правде, я всё знаю, Какаши, – Учиха хмыкает, разговаривая скорее с детородным органом. – Мне бывало скучно, поэтому я наблюдал как ты... старался быть хорошим мальчиком. Что? Брови приподнимаются, затем стыдливо опускаются, когда Учиха, не тратя ни секунды, собирает печати, от чего по его пальцам скользит не вода – смазка, смешиваясь с грязью, пылью, кровью. Техника знакомая лишь тем, кто готов лечь под. – Как тебя пускали, я тоже видел, – оба пальца входят, тут же разделяясь, стараясь принести максимальный дискомфорт. – Думаю, каждая куноичи потом на это дрочила. – Обито, – имя скользит по губам, Учиха смотрит, Какаши облизывается, – хватит, пожалуйста. – Каково это было? – приближается, резко нажимая на чувствительные стеночки с одной стороны. – Чувствовать, когда входят раз за разом? – свободная рука Учиха приподнимает его подбородок, устанавливая зрительный контакт. – Каково было знать, что они смотрят? Что я могу смотреть? Пускай и в другом мире. – Ты знаешь, – проглатывая ком слюны, отвечает, сдерживая скулёж. – Ответь! – Обито бьёт ладонью по его лицу, взглядом заставляя не двигаться. Не отвечает, смотрит загнанно-упрямо, морщась, когда Учиха сильнее сжимает его челюсть. Несколько секунд – дыхание сбивается в иррациональном удовольствии, игнорировать которое всё сложнее, Какаши дёргается вперёд. Его душат, до звёзд в глазах прибивая к безликому камню. Обито смотрит сверху вниз, он злее, куда злее. Он давит, так что Какаши приходится сопротивляться, сжимая его руку, только вот, это правая – мёртвая. Учиха смеётся, играючи медленно расправляясь с собственными штанами и, прежде чем войти, приближается, ловя каждый отпечаток боли на краснеющем от нехватки кислорода лице. Обито слизывает слёзы, сразу ускоряясь, мешая общий дискомфорт с удовольствием. Хватка на шее расслабляется, и расплывающийся мир перед глазами Какаши становится болезненно чётким. Он закидывает голову, прячась за стеной век, но дыхание вновь прерывается, а у правого бока чужая ладонь оставляет синяк. Всхлипывает, дрожаще приоткрывая глаза, слюной пачкая чужую перчатку. Обито явно хочет что-то сказать, но прорывается только хриплый стон и ещё один, прежде чем он наклоняется к уху, обжигая ровным полушёпотом: – В этом прогнившем мире может быть только так, – Учиха хмыкает, не останавливаясь, начиная вести ладонью по члену Хатаке, доводя до исступления. – Здесь нет того, что ты желаешь, так почему ты выбираешь его? – Обито... Обито, – и снова, и снова, ведь Какаши достаточно: боли, унижения, тепла, грубых фрикций, чужого презрения – достаточно Обито. Быть может, Учиха догадывается и, окончательно разочаровавшись, чужие бёдра к себе прижав, начинает просто двигаться, втягивая Какаши в ад. Тот выгибается, на мёртвом камне замечает свой же протектор. Расплывающийся иероглиф лениво злорадствует над ним: мусор. А он обещал себе быть тем, кем мог бы гордиться Обито Учиха... Но всё в прошлом, здесь же накрывает оргазм, встряхивая тело и разум. Где-то там умирают его друзья, а здесь личный ад, куда не проберётся ни один из них – живых, ибо сейчас всё и закончится. Всего два движения, пока Обито достигает разрядки, Какаши тянется к запасу кунаев: замах, разрез. Кровь – она окропляет их лица и одежду. Учиха зажимает рану на шее – бесполезно, Какаши всегда бьёт насмерть. И теперь он отползает, выученными движениями возвращая себя в нормальный вид: маска, штаны. Наблюдает, как враг, сжимаясь, склоняется вперёд, оставляя его одного. Задыхающегося в нарастающей истерике, согнутого в попытках сбежать отсюда, с кунаем у горла, или... шелест ткани и хриплый смех, Какаши не реагирует, продолжая прятать лицо в руках. Послышалось, ничего не происходит: он один, он выполнил свою миссию. – Эх, Бакаши-Бакаши, – чужая рука почти нежно цепляет его подбородок, поднимая. – Надо было в сердце. Мышцы реагируют быстрее – Какаши дергается назад, руку с кунаем выставляя хлипкой защитой, что тут же перехватывают, направляя на себя. Тупое моргание ничего не меняет – Учиха крепче сжимает его кисть, приближаясь к лезвию. – Ну же, Бакаши, у тебя есть шанс спасти всех твоих друзей, – ухмыляется, наблюдая как Какаши задыхается, дёргается назад, пытаясь сбежать. – Что, не нравится снова быть оружием для самоубийства? – Обито, хватит, – он практически скулит, взгляд пряча в собственной одежде, не желая видеть как из чужого рта продолжает и продолжает бежать кровь. Без помощи чакры плоть разрывается куда медленней, – пожалуйста... – Соберись, тряпка! – щеку обжигает чужая ладонь, Какаши всхлипывает в ответ, но всё же смотрит в глаза. Удивительно, но чакра подчиняется, молниями пробегая по руке, мгновенно прижигая кровоточащую плоть. Но слёзы продолжают бежать по щекам, пока Обито медленно прижимается к его плечу, давясь. – Видишь, ничего сложного, – смеётся, будто не мёртв, будто его сердце взаправду не перестаёт биться, – гниль. Что через секунду остаётся одна в пустоте, в чужой крови, пока звон упавшего куная оглашает пространство. На скуле застывает след окровавленных губ. Война продолжается.