Последний раз.

      Дотторе ненавидил факт, что Феофан курит. Смотря на очередную сигарету в его изящных пальцах он словно чувствовал на себе, как дым оседает на легкие, не давая полноценно вдохнуть. — Бросай курить, — Каждый раз комментировал Доктор. — Новые легкие тебе второй раз никто не подарит. — Оу, — Феофан каждый раз поворачивал голову в сторону Дотторе и тушил сигарету об пепельницу. — Если не подарят — я куплю. — Где ты найдешь такого идиота? — За деньги люди готовы на многое, ты и сам знаешь.       Дотторе промолчал, ведь знал, что это правда. Все так же в молчании он подошел к Феофану, взял его кисть и поцеловал ее, нежно, невесомо, насколько это было возможно. — Бросай курить. — Обещаю, это была последная.       Панталоне даже не подозревал, что последная будет не сигарета, а встреча с Зандиком.       После того, как девятый предвестник забрал пиро сердце в свое владение он посмотрел в даль. Будто бы он что-то мог увидеть, ха.       Вдалеке был, если можно так выразиться, труп Ирминсуля, который теперь будет напоминаем для жителей всего Сумеру, а возможно и всего Тайвата, что никакое зло им не страшно, пока архонты стоят на их защите.       Пантолоне же это место будет напоминать о человеке, о его сегментах, о любви. О такой горькой, о такой язвительной, о прекрасной и долгой. — Надеюсь я заслужил сигаретку? Хах.       Стоило предвестнику повернуться на девяносто градусов, так перед ним на секунду, на долю момента появился он. Зандик. Пантолоне на секунду показалось, будто он начал сходить с ума, может, так на него действует дым от горящего дерева? Или слишком чистый воздух Сумеру, или тоска? — Ты идиот. Ты идиот. Ты конченый идиот.       Пантолоне положил одну руку себе на лицо. Не понятно было, говорил он о себе и о Зандике, это не важно. Сердце съедала гребаное сожеление, будто бы он мог что-то исправить, будто бы Зандик послушался бы и остановился, оставил бы хотя бы одного, хотя бы частичку себя. Нет. Останутся только холодные записи, расчеты, идеи, и ничего, что бы показывало любовь.       Предвестник ударил себя в грудь, в сердце. Чуть не выблевав свои легкие. Сердце не замолчало. Оно стучало, пропускало удары, но продолжало заглушать разум. — Лучше бы ты мне сердце вырезал, лучше бы убил, лучше бы, блять, не даровал мне бессмертие, если знал, что умрешь.       Что это? Истерика? Боль? Что? Что? Что? Что? — Заткнись!       Пантолоне упал на колени и оперся на руки, из кармана его штанов выпало сердце бога, лучше бы мое сердце так выпало из груди. — Хватит. Он умер. Он умер. Он блять правда умер?       Слеза, одна покатилась по щеке, вторая упала на линзы очков. Почему ты плачешь? По кому ты плачешь?       Гребанный садист, чудовище, без эмпатичный психопат. Боже, Зандик даже использовал Пантолоне, а потом признавался ему в любви, рассказывал свои безумные планы во время их секса. В нем не было ничего, за что можно любить, сам Зандик вообще никогда не любил ничего, кроме своих безумных идей и экспериментов. Но Пантолоне будто бы был чем-то новым для него, чем-то интересным.       Я люблю тебя. — Нет.       Я люблю тебя. — Нет. Ты никогда меня не любил. Ты чудовище, еще и бросил меня. Ты знал, что так будет. Ты знал, на что идешь.       Я люблю тебя, Феофан.       Пантолоне лег на траву, очки слетели, пиджак тоже. Руки тряслись, постоянный кашель. Надо покурить. Он не понимал, почему чувствовует такую пустоту, почему влюбился, почему был рядом. Почему скучает.              Идиот. Тупой,наивный Идиот. — Я...       Я тоже люблю тебя, Зандик.