Что-то, что ты можешь взрастить

      Они поехали домой.       Илья хотел остаться в их квартире в самом центре Бостона, в нескольких кварталах от ревущей арены. Они держали этот приют как раз для таких ночей. Для ночей, когда после недель удушающего стресса, изнеможения и непрекращающейся, изнурительной драки на льду Шейн мог сразу же, без лишних слов, отключиться и доползти до постели, а не сидеть мертвецом в машине с наемным водителем целых тридцать минут по дороге в пригород, где высился их большой, холодный дом. Но Шейн отказался. Он любил эту квартиру в центре, но только не сегодня. Не в эту проклятую ночь. Сегодня ему до боли в суставах хотелось спать именно в их загородной спальне. Хотелось чистить зубы в их привычной ванной, принять нормальный, долгий душ со своими любимыми средствами, наскоро натянуть сухую пижаму из их общего деревянного комода и рухнуть на свежие, прохладные простыни в их постели, точно зная по памяти, под каким именно углом утреннее солнце заглянет завтра в окно. Ему это было просто необходимо — ухватиться за что-то осязаемое, неизменное.       И Илья не смог ему в этом отказать. В такие минуты не отказывают.       Поэтому они поехали домой.       Шейн проспал двенадцать часов подряд — тяжелым, глухим сном человека, которого выбили из седла. Он проснулся от негромких звуков голоса Ильи, доносившихся из приоткрытой ванной. Тот тихо, размеренно и почти безлико говорил по телефону на своем полупонятном, гортанном русском языке. Тяжелые шторы были плотно задернуты, в комнате стоял серый, покойный полумрак. В животе у Шейна призывно, по-детски заурчало от голода. Он моргнул, освобождаясь от остатков сна, и одинокая сонная слеза медленно скатилась по его щеке прямо на подушку.       Илья повесил трубку, тихо вернулся в комнату, присел на край матраса и нежно, едва касаясь, поцеловал его в сухие губы: — Доброе утро, Веснушка.       Они вместе позавтракали на кухне. Попутно приходилось отвечать на бесконечные звонки, письма и короткие сообщения от приунывших, растерянных парней из команды — ведь, несмотря на это поражение, они оба всё еще оставались капитанами этой разваливающейся посудины. Договорились обязательно поужинать вечером с родителями Шейна. День за окном выдался на удивление солнечным, равнодушным к чужому горю, и где-то там, на запруженных улицах города, игроки «Флэпперов» вовсю праздновали свою оглушительную, абсолютно неожиданную победу. Бостонские фанаты тем временем исходили желчью, горевали, рвали и метали в социальных сетях. Хоккейные эксперты вовсю строчили свои длинные аналитические статьи о том, как именно «Медведи» играют без травмированного Ильи и кто из этих двоих оказывает большее, роковое влияние на команду в целом. Журналисты наверняка вели свои шумные репортажи о беснующихся толпах фанатов — то ли здесь, у них под боком, то ли в Филадельфии, — а пиар-службы Шейна и Ильи вовсю сглаживали острые углы в телефонном общении с разочарованными, подсчитывающими убытки спонсорами.       А в доме царила удивительная, глухая тишина. Илья мягко обнял Шейна за подбородок, пока они сидели на высоких стульях за кухонной стойкой, и вовлек в долгий поцелуй со вкусом сладких кукурузных хлопьев и холодного молока.       Финал Западной конференции уже завершился без них, так что всю вторую половину этого длинного дня они провели на диване за просмотром матчей, которые пропустили из-за собственного плей-офф. В третьем раунде сошлись «Калгари Коулз» и «Лос-Анджелес Эйсез», и их яростная серия растянулась на шесть тяжелых игр.       — Как думаешь, кто в итоге заберет этот кубок? — негромко спросил Илья, пока на экране шел повтор чужого триумфа. Его длинные пальцы лениво, успокаивающе скользили вверх и вниз по позвоночнику Шейна, а сам Шейн полулежал рядом, неудобно уткнувшись щекой Илье в широкую грудь. Но это все равно было в тысячу раз уютнее, в тысячу раз правильнее, чем находиться порознь в этом пустом мире. Было так странно и приятно просто смотреть хоккей по телевизору спустя всего пару дней после собственной катастрофы, чувствуя себя бесконечно далеким от происходящего на льду, от последствий каждого чужого паса, броска или заблокированной шайбы. Это дарило хрупкое, почти забытое ощущение нормальной, мирной жизни.       Шейн неопределенно, сонно хмыкнул и прижался к нему еще теснее, ловя тепло.       — Мама ставит на Лос-Анджелес. Света отказалась от комментариев из верности Бостону. Но мне кажется… Думаю, это будет Филадельфия. Они пойдут до самого конца.       Илья тихо, утробно рассмеялся. Шейн плотнее прижался ухом к его грудной клетке, чтобы лучше слышать этот глубокий звук, словно приложил к уху большую морскую раковину, в которой шумела жизнь.       — О, серьезно? Наш послушный маменькин сынок осмелился спорить с самой Юной Холландер? — беззлобно поддразнил его Илья. Его ладонь переместилась выше, бережно перебирая отросшие, мягкие волосы на затылке Шейна. Шейн специально отпускал их всю вторую половину этого изнурительного сезона — и вовсе не в качестве альтернативы суеверной кубковой бороде, которую он физически не мог отрастить, как всегда язвительно утверждал Илья. Шейну просто искренне, по-человечески нравилось, как это выглядит в зеркале.       Правда, сразу после проигранного матча он всерьез подумывал пойти и состричь всё к чертям, но Илья был в абсолютном восторге от этих длинных прядей.       — Мама считает, что если она сейчас признает победу «Фили» над Лос-Анджелесом, это будет равносильно официальному заявлению, что если бы мы сами обыграли Филадельфию, то точно взяли бы Кубок в этом году. Не знаю. Она просто пытается быть милой со мной, как мне кажется. Ей тоже тяжело.       Илья на мгновение замолчал.       — Сумасшедшие, — мягко, с какой-то особенной нежностью произнес он. — Вы, Холландеры, все до одного сумасшедшие.       — Ну, ты сам вышел за одного из нас.       Илья наклонился и крепко поцеловал Шейна прямо в макушку, в самую гущу волос:       — Я из нас самый чокнутый, это очевидно. И ни за что бы это не променял. Это сумасшествие сделало меня очень, очень счастливым.       Шейн протянул руку и коснулся ладонью его лица:       — Ты не сумасшедший, — тихо, с придыханием выдохнул он, но Илья привычно заткнул его коротким поцелуем прежде, чем Шейн успел сказать что-то еще, какую-нибудь очередную правильную глупость.       Шейн ведь прекрасно, досконально знал, насколько сильно Илья на самом деле был раздавлен тем, что их команда вылетела из плей-офф до того, как его разбитое тело успело восстановиться. На протяжении всего этого проклятого третьего раунда Илья устраивал совершенно безрассудные, яростные словесные баталии с тренерским штабом и клубными врачами. Он швырял вещи, требуя немедленно вернуть его в состав, и заявлял, что в плей-офф все настоящие атлеты играют через боль и травмы.       Шейн тогда сам, лично, очень жестко пресек эти опасные споры.       — Ты и так восстанавливаешься по какой-то безумной, ускоренной программе, — отрезал он тогда, глядя Илье прямо в глаза. — Наш личный, независимый врач предписал тебе еще целый месяц полного, абсолютного покоя, Илья. Если даже этот осторожный командный врач говорит, что тебе нужна еще неделя, значит, тебе чертовски нужна эта неделя. Иначе в первом же замесе ты просто проткнешь себе легкое осколком собственного ребра. Хватит спорить, я не хочу хоронить тебя из-за хоккея.       Илья тогда не перестал спорить, это было выше его сил, но, по крайней мере, перестал орать на докторов.       У Ильи и Шейна, как у всех, кто каждый день выходит на лед навстречу летящим шайбам, были свои приметы и глупые суеверия — какие-то сугубо личные, какие-то общие, на двоих. Но ни один из них никогда всерьез не верил в сглаз или порчу. Несколько месяцев назад, глубокой зимой, спрятавшись от всего мира под тяжелым теплым одеялом, Илья жарко шептал ему на самое ухо: «Мы должны это повторить, Шейн. Действующие чемпионы. Два раза подряд — прямо как мы с тобой, а? Два кубка, Шейн. Я хочу этот второй кубок больше всего на свете». «Да», — выдыхал тогда в темноту Шейн, опьяненный этой верой. «Давай сделаем это».       Но они не сделали. Шейн не смог удержать этот щит. Он промахнулся. А у Ильи в этой ситуации просто не было никакого выбора, кроме как сидеть на трибуне в своем дорогом, бесполезном костюме.       Мысли Шейна снова унеслись куда-то далеко, прочь от этого ленивого поцелуя, поэтому Илья слегка, ощутимо потянул его за отросшие волосы, возвращая обратно в реальность, в эту комнату. «Эйсез» тем временем полностью, безоговорочно доминировали в финальном матче Западной конференции, так что весь третий период превратился в довольно скучное, неторопливое докатывание до финальной сирены, которое совершенно не удерживало блуждающее внимание Шейна. Он по-настоящему включился в просмотр только на последних секундах матча. Игроки чужой команды-победителя начали на радостях сбрасывать свои тяжелые краги еще до сирены; шлемы и клюшки взмывали в душный воздух арены в победном, бешеном экстазе. Всё то, что должно было принадлежать им.       — Может быть, нам стоит позвать парней к нам в дом, чтобы вместе посмотреть финал Кубка? — негромко спросил Илья, глядя на экран, где чужие люди обнимались на льду. — Многие из нашей команды до сих пор остаются в Бостоне, никуда не улетели. И это, возможно, будет вообще последний раз, когда мы соберемся вместе именно этим составом. Получится такое хорошее, честное прощание перед отпусками.       Он был потрясающим, прирожденным капитаном — даже сейчас, среди руин разбитого сезона, он думал о людях. Шейну же претила сама мысль о шумной толпе народа в их доме, пусть даже это были его собственные партнеры по команде — братья по оружию, которые безоговорочно, без единого лишнего вопроса поддержали их с Ильей, когда тайное наконец стало явным и они открылись. Но этот дом в Бостоне был совсем не тем уединенным, затерянным в глуши коттеджем, который у них когда-то был. Шейн уже очень давно, твердо пообещал самому себе, что не станет изолировать Илью от живого мира, как бы сильно его собственная израненная гордость ни умоляла запереть все двери и оставить Илью только себе, спрятав от чужих глаз.       Наверное, Илья был прав: и правда стоило напоследок увидеться с парнями до наступления глухого лета, чтобы не заниматься бессмысленным самобичеванием в одиночестве на протяжении долгих месяцев межсезонья. Это определенно было из тех правильных, разумных решений, которые безоговорочно одобрили бы их дорогие психотерапевты. Хотя сам Шейн в эту минуту с превеликим удовольствием просто залег бы в глухую спячку недели на две, чтобы не видеть и не слышать ни единой живой души.       — Ладно, — тихо согласился он, сдаваясь под напором этой мягкой заботы. — Ты прав. Это хорошая идея.       Илья в ответ снова поцеловал его в макушку, успокаивая. И они в полной, осязаемой тишине, окончательно выключив звук на телевизоре, продолжили молча смотреть, как на далеком экране чужие, счастливые люди празднуют свою победу — как безумствуют «Лос-Анджелес Эйсез», взрывая этот призрачный, немой мир.

***

      Юна и Дэвид сами открыли тяжелую входную дверь, привычно набрав короткий код на замке, когда приехали в тот предзакатный час, но Шейн уже ждал их в полумраке прихожей.       Мама не стала тратить время на пустые приветствия — она сразу, без лишних слов, заключила его в свои крепкие, пахнущие хорошими духами и дорогой пудрой объятия.       — Ты отлично играл, милый, — спокойно, словно зачитывала какой-то непреложный, давно доказанный факт, произнесла Юна, ласково гладя его по жестким отросшим волосам.       Дэвид молча, по-мужски ободряюще сжал свободное плечо Шейна, после чего сразу прошел дальше, в глубь дома, в сторону теплой кухни. Шейн послушно уткнулся носом в знакомый изгиб маминой шеи, прикрыл глаза и стал вслушиваться в доносящиеся из столовой негромкие, глухие слова, которыми его отец обменивался с Ильей. Жизнь продолжалась, несмотря на то, что на арене погасли огни.       Спустя минуту Юна тихонько, деликатно кашлянула, слегка отстраняясь, но не выпуская его рук:       — Само собой, Шейн, тебе сейчас вообще не нужно забивать себе этим голову, у тебя есть дела поважнее, но я просто обязана упомянуть, что по поводу твоих крупных спонсорских контрактов тебе переживать совершенно не о чем. Это бизнес, и там всё в порядке. Представители Speedo и Gatorade сегодня лично подтвердили, что все запланированные летние рекламные кампании с твоим участием остаются в силе, договор подписан. А в Rolex, между прочим, более чем довольны твоим профессионализмом на вчерашней съемке и сегодня утром. Твои послематчевые интервью перед этой бешеной толпой репортеров выглядели очень внушительно, Шейн. Ты держался с таким редким достоинством, говорил так убедительно и твердо... Серьезно, сейчас в прессе только это все и обсуждают. Ты спас лицо команды.       Шейн уткнулся ей в плечо, чтобы спрятать невольную, горькую улыбку. Некоторые вещи в этом мире не меняются никогда, даже после конца света. И в каком-то странном, извращенном смысле это ее деловое упрямство сейчас даже утешало, возвращая почву под ноги. Юна тихонько, облегченно рассмеялась, когда он в ответ прижался к ней еще ближе, словно защищаясь от остального мира.       Он только сейчас заметил, что она всё еще была одета в его игровую джерси. Черно-золотую, с его фамилией на спине. Джерси команды, которая вчера проиграла всё.

***

      Между вылетом из финала Восточной конференции и шестым матчем финальной серии Кубка незаметно, как песок сквозь пальцы, утекло десять дней. Всю эту бесконечную, пустую неделю Шейн провел на диване с высоко приподнятой на подушке больной ногой, пока Илья вовсю, с каким-то ожесточенным усердием играл в сиделку. Розанов, казалось, искренне, по-детски наслаждался этой внезапной сменой ролей после целого месяца собственного вынужденного, сводившего его с ума безделья. Да и Шейн, если говорить честно, был совсем не против. Человеку иногда нужно, чтобы о нем кто-то заботился, когда всё остальное катится к чертям.       Филадельфия вела в серии на один матч. Этим парням оставалась всего одна-единственная победа, чтобы забрать Кубок и поставить точку. Илья, верный своему капитанскому долгу, позвал всю команду к ним в дом на совместный просмотр, и Шейн мысленно, сжав зубы, приготовился впервые после той роковой ночи увидеть лица парней, которых он так подло подвел своим промахом.       Конечно, не все остались в Бостоне после вылета, у многих сдали нервы. Клифф был единственным коренным массачусетсцем среди них, хотя еще несколько игроков были прочно повязаны с этой землей — они были женаты на местных девчонках, включая Вики и Бенджи. Оба приехали сегодня с какими-то зажатым, виноватым, словно побитым видом и встретили Шейна на пороге слишком тихими, сочувственными улыбками. От этих улыбок пахло госпиталем.       — О, Капитан… — Вики крепко сжал ладонью плечо Шейна и слегка встряхнул его. Этот жест обычно казался привычным, ободряющим и чисто дружеским, но сейчас он заставил Шейна внутренне подобраться и ощетиниться, как от удара.       — Рада тебя видеть, Шейн, — чересчур мягко, проникновенно произнесла жена Вики, Аманда, заглядывая ему в глаза. — Как ты держишься, милый?       Шейн лишь неопределенно, хмуро пожал плечами, не зная, что отвечать на такие вопросы.       — Какого хера мы уже ведем себя так, будто это блядские похороны? — вдруг громогласно гаркнул Илья из глубины кухни. Он активно, широко размахивал руками в воздухе, словно хвастаясь перед гостями тем, что к нему наконец полностью вернулась былая подвижность и ребра больше не болят. — Это же вечеринка, вы, идиоты! Чего вы вылупились?       Это грубое заявление наконец разорвало удушливую тишину и вызвало несколько искренних смешков. В итоге все пришедшие понемногу, разбившись на группки, рассредоточились по просторной гостиной. Они удовлетворенно и без особого энтузиазма освистывали обе чужие команды на экране, пили пиво и вовсю заключали шутливые пари на грядущий, далекий сезон.       Во время сумасшедшего плей-офф Шейн запрещал себе думать о следующем годе, это было табу, но теперь он прекрасно, трезво понимал, что их состав ждет серьезная, безжалостная перетряска. У Ильи, пока он торчал на трибунах и восстанавливался, наверняка было гораздо больше времени обдумать все эти кадровые перестановки до мельчайших деталей. Но Шейну сейчас совсем не хотелось размышлять о будущих звеньях, новых парах защитников и о том, кого именно из парней они потеряют этим летом. Он судорожно цеплялся за момент «здесь и сейчас». Но когда спустя неделю после их общего проигрыша в их доме собралась добрая дюжина «Медведей», Шейн нос к носу столкнулся с холодной реальностью наступающего сезона.       Как и сказал Илья, это был действительно последний раз, когда все эти парни делили с ними одну раздевалку и одну судьбу.       Варков, отыгравший за «Медведей» с самого момента своего драфта, окончательно уходил на пенсию. Он был огромным, массивным — скорее похожим на яростного лайнбекера из американского футбола, чем на среднестатистического хоккеиста НХЛ.       — Я так блять готов к этой пенсии, вы себе не представляете, — простонал Варков, тяжело, со вздохом плюхаясь всем своим огромным весом на мягкий диван. Все потихоньку стягивались в просторную медиа-комнату в задней части дома, где на большом телевизоре пока еще без звука шло предматчевое шоу. Парни устраивались на стульях и свободных диванах, вытягивая ноги. — Мне уже миллион лет, чуваки. Мои суставы стерты в порошок. Хочу обратно в свою холодную степную пустыню — меня до смерти задолбал этот ваш сырой Массачусетс.       — Я тебя убью раньше, чем ты туда доедешь, — спокойно, без единой эмоции пообещала его жена, еще одна чистокровная бостонка.       Кармайкл негромко рассмеялся вместе со всей командой, но вообще вел себя гораздо тише обычного. Шейн не спускал с него внимательного взгляда. Райан Кармайкл жил в одной приемной семье с Варковым, когда еще добрый десяток лет назад пришел в лигу зеленым, ничего не умеющим новичком. С тех самых пор они неизменно, из сезона в сезон, играли в одной команде, и чаще всего — в одном звене. Они вместе прошли самые темные времена, когда Бостон падал на самое дно турнирной таблицы, и их стремительный, триумфальный взлет к двум Кубкам Стэнли под железным предводительством Ильи. Кармайкл за всю свою сознательную жизнь никогда не играл в хоккей без Варкова под боком. Спортивные эксперты по всей стране уже вовсю строчили свои прогнозы о том, поплывет ли он теперь психологически и начнет ли лажать без поддержки своего лучшего друга и ментора, и как вообще будут выглядеть «Медведи» без своего самого опытного, мудрого ветерана.       Но именно так и устроена эта чертова жизнь, здесь ничего нельзя удержать. Составы меняются каждый год, как узоры в калейдоскопе. Люди стареют, уходят на пенсию, их безжалостно обменивают ради выгоды, или они сами, устав от места, просят руководство о переходе в другой клуб. Ничего личного. Просто бизнес.       — Все будет вообще не так, парняги, помяните мое слово, — подал голос Алиу, который играл центрального нападающего за «Медведей» и их фарм-клуб в АХЛ с тех самых пор, как его задрафтовали пять лет назад. На его лице читалась грусть. — Я же знаю, что вы все будете блять безумно скучать по нам, когда мы уедем.       — А я уверен, что вы будете скучать по победам в матчах, потому что без нас вы хрен что выиграете, — шутливо, с привычным бостонским апломбом пропел в ответ Илья, проходя мимо с подносом.       Шейн, сидевший рядом, коротко, но ощутимо пихнул его локтем в бок:       — Будь повежливее хоть сегодня, Розанов.       Официально об этом еще не успели объявить в прессе, у пиарщиков хватало других забот, но в раздевалке все и так прекрасно знали: Алиу провел свой последний сезон в черно-золотом джерси «Медведей». Еще несколько месяцев назад, посреди зимы, он честно сообщил команде, что запрашивает обмен в один из канадских клубов — Алиу безумно хотел вернуться на родину, чтобы быть ближе к их с женой многочисленным родственникам в Онтарио. У него оставался всего один год по его скромному контракту-мостику, и он поступил максимально по-человечески, благородно по отношению к клубу: заранее известил руководство о своих планах, чтобы летом не уходить бесплатно через рынок свободных агентов. Его могли со свистом обменять сразу же, в дедлайн, но, учитывая колоссальную силу их тогдашнего состава и приближающийся плей-офф, менеджмент принял решение не трогать своего ключевого центрфорварда второго звена до самого окончания кубковой гонки.       Всё это решилось еще до того, как Лемье сломал ребра Илье. Случись эта травма раньше — и вся мозаика могла бы сложиться совершенно иначе, Алиу бы никуда не отпустили.       Шейн резко тряхнул тяжелой головой, отгоняя эти пустые, ни к чему не ведущие сослагательные мысли. Переливать из пустого в порожнее — удел слабых.       Они уже двигались вперед, навстречу новому, чужому сезону, и всё вокруг неумолимо менялось. Пришло время отпустить то, что отболело.       В нижних, черновых звеньях тоже явно намечались серьезные перестановки, но Алиу и Варков оставались их самыми крупными, невосполнимыми потерями. Бостонское руководство уже успело обменять нескольких молодых проспектов, но Шейн с опытом профессионала ожидал настоящей, сокрушительной лавины переходов в июле, как только официально откроется рынок свободных агентов. Плюс он рассчитывал, что в основную команду наконец подтянут зубастых парней из фарм-клуба. Они с Ильей еще пару недель назад совместно высказывали генеральному менеджеру свои серьезные опасения по поводу того, что в плане вратарской линии они слишком опасно, критически зависят от одного лишь Бенджи, с горьким сожалением признавая, что молодой Дэвис пока просто физически не тянет суровый уровень НХЛ. Шейну всегда было по-человечески не по себе, когда парней со слезами на глазах спускали обратно в автобусы минорных лиг. Он ожидал, что «Медведи» либо выменяют опытного, тертого голкипера у другого клуба, либо, что более вероятно, вызовут кого-то из проспектов из АХЛ. Дэвис, возможно, еще сыграет пару матчей или уныло посидит на скамейке в случае легких травм основных воротчиков, но на этом его скромная роль в предстоящем сезоне, скорее всего, и ограничится, если только «Медведи» не заменят его окончательно, с концами.       Шейн знал, что Илья и Бенджи уже жестко, но честно поговорили с Дэвисом после регулярного чемпионата. Он тогда случайно подслушал в коридоре, как Дэвис, абсолютно раздавленный, уничтоженный после своего унизительного поражения в конце регулярки, лепетал что-то дрожащим голосом о том, что в автобусах младшей лиги было как-то меньше этого удушающего стресса и вообще жилось веселее. Шейн тогда понятия не имел, какие слова найти для этого мальчишки, поэтому молча оставил это Илье. Тот без лишних церемоний затащил молодого вратаря в пустую, душную комнату для видеоразборов и проговорил с ним с глазу на глаз почти сорок минут. За это долгое время Шейн успел неторопливо принять душ, одеться, собрать все свои раскиданные вещи, навести идеальный порядок в своем шкафчике, потом прибраться в шкафчике Ильи, а после просто сидел один в пустой, гулкой раздевалке, тупо уставившись в потемневший экран телефона и даже забывая листать новостную ленту. Когда Илья и Дэвис наконец вышли из темноты коридора, молодой вратарь все еще выглядел глубоко грустным, но его широкие плечи больше не были понуро, по-стариковски опущены. Шейн тогда молча поднялся навстречу и просто поцеловал Илью в небритую щеку. Они втроем вышли из тяжелого здания арены в сырой вечер и разошлись каждый в свою сторону.       Это всегда было паршиво — видеть, как разбиваются чужие иллюзии, но такова уж была специфика их жесткой, циничной индустрии. Здесь выживали сильнейшие.       На грядущем драфте у «Медведей» из-за прошлых обменов банально не было достаточно высоких пиков, чтобы претендовать на по-настоящему звездных, готовых молодых игроков. Учитывая, что в команде и так хватало возрастных, битых хоккеистов, Шейн резонно предполагал, что ЛеКлэр и Бурк сосредоточатся на голодных проспектах из АХЛ и европейских лиг или на точечных обменах игроков, у которых еще действовали контракты новичков.       Всё будет совсем по-другому. Прежний Бостон умирал.       Филадельфия предсказуемо выиграла этот шестой матч, в точности как Шейн и предсказывал у себя в голове. «Эйсез» на льду особо и не сопротивлялись, сами глубоко страдая от катастрофического, неподъемного количества травм ведущих игроков.       «Если бы я тогда, в овертайме, просто забил этот чертов гол, мы бы сейчас были там, на их месте», — снова, как мантру, подумал Шейн, и это было чистой, бьющей под дых правдой.       Илья, словно почувствовав этот внутренний спазм, уверенно взял его за руку.       — Не повезло, — громко, с вызовом бросил он на всю комнату, обращаясь к притихшим, недовольным «Медведям», которые, скорее всего, в эту самую секунду думали ровно о том же — о том, как близко, на расстояние одного точного броска, они подобрались к финалу. Некоторые из парней в этой комнате брали Кубок дважды, застав еще самый первый, легендарный триумф Ильи в далеком 2014-м, но Шейн был единственным человеком здесь, у кого их было три. И он прекрасно, до дрожи знал, как сильно каждый из них жаждал этого нового кусочка славы. Каждый хоккеист в лиге хотел этого каждую божью весну. Они хотели этого с такой отчаянной, дикой яростью, у которой в минуты поражения был почти осязаемый, физический вкус — как что-то едкое и кислое на самом корне языка.       — Теперь всё будет по-другому, — тихо, в пространство пробормотал погрустневший Алиу. Шейн знал, как сильно они с Варковым на самом деле хотели забрать этот Кубок — выиграть его в последний, прощальный раз именно с этой бандой, прежде чем уйти на покой насовсем. Для них ставки в этой игре были совершенно иными, у них не было в запасе следующего года.       Шейн медленно высвободил свои пальцы из хватки Ильи, позволив руке безвольно, как плеть, упасть на колени, пока его муж медленно обводил тяжелым взглядом притихшую комнату.       — Следующий год вообще не будет похож на этот, по многим понятным причинам, — твердо обратился Илья к своей команде. — И это исключительно в наших силах, парни — сделать так, чтобы все эти неизбежные перемены в итоге сработали нам в плюс, верно?       — Да, — негромко согласился Шейн, поддерживая его.       Его больная лодыжка и локоть были замотаны эластичными бинтами так туго, что он отчетливо, с каждым ударом пульса чувствовал их, как бы удобно ни садился на диване. По комнате покатился нестройный, басовитый гул согласия. Кто-то из молодых парней в углу уже радостно, по-щенячьи завыл про будущее неизбежное чемпионство, но его тут же яростно зашикали и забросали пустыми пластиковыми стаканами, напоминая про сглаз, хоккейного бога и дурные приметы.       Шейн судорожно переплел собственные пальцы.       — Все хорошо? — совсем тихо, так, чтобы слышал только он один, спросил Илья. Его большая рука поднялась и мягко, по-хозяйски обхватила шею Шейна сзади, даря тепло. Мизинец легонько, успокаивающе поглаживал отросшие пряди на затылке, но большой палец скользнул чуть ниже, прямо под воротник мягкой домашней футболки. Он принялся рассеянно, механически перебирать тонкую серебряную цепочку, которая неизменно висела у Шейна на шее, у самого сердца. Точно такая же цепочка в эту секунду была и на самом Илье — он подарил её Шейну в тот день, когда они окончательно решили тайно пожениться.       У них ведь действительно совсем скоро была первая официальная годовщина. Год, как они принадлежат друг другу перед Богом и самими собой.       — Да, — так же тихо ответил он, чувствуя, как уходит это удушливое напряжение из плеч. Шейн слегка повернулся корпусом, пока его локоть по-домашнему не уперся Илье в крепкий бок. — Всё хорошо, Илья. — А затем уверенно потянулся всем телом и быстро, открыто чмокнул Илью в губы — точь-в-точь как это весь этот длинный вечер делали законные жены других парней, сидевшие рядом. Теперь они были дома.       Вот только их поцелуй — открытый, дерзкий и совершенно домашний — вызвал куда более бурную, оглушительную реакцию, и Шейн мгновенно, до самых корней волос вспыхнул густой краской.       — Снимите себе номер в отеле, голубки! — тут же весело крикнул Паммел, один из их зеленых, только вчера пришедших в лигу игроков, пряча ухмылку в стакан с пивом.       — Хорош, Роз! — одновременно с ним во всю глотку заорал Сидни, постоянный партнер Ильи по звену, со смехом закидывая ноги на кофейный столик.       Вики, поймав общую волну, принялся шутовски кривляться и издавать оглушительно громкие, непристойные чмокающие звуки поцелуев на всю медиа-комнату. Сидевшая рядом Аманда тут же без лишних слов влепила своему благоверному неслабый, звонкий подзатыльник, заставив того притихнуть.       Клифф театрально, со свистом вздохнул и буквально растекся всем телом по своему глубокому креслу, уставившись в потолок:       — Любовь реальна, черт вас дери, — деланно простонал он, — но только, блять, почему-то снова не для меня!       Илья в ответ лишь счастливо, хищно и гордо ухмыльнулся во весь рот. Он намеренно позволил команде весело погудеть и позубоскалить еще пару секунд, прежде чем по-капитански прикрикнуть на разгулявшуюся публику:       — Ладно, ладно, хорош трепаться! — К этому моменту Шейн от смущения уже стал целиком красным, а его бледное лицо усыпали яркие веснушки — он стал похож на спелую, сочную клубнику. — Отвернитесь, живо! Это зрелище не для ваших плебейских глаз! — прикрикнул Илья, собственническим жестом опуская свою тяжелую ладонь Шейну на талию и уверенно притягивая его чуть ближе к своему боку. Шейн, прекрасно чувствуя устремленные на них насмешливые, но теплые взгляды десяти пар глаз и понимая, что прошел уже целый долгий год с тех пор, как они наконец открылись команде, просто тихо, сдаваясь, уткнулся лицом Илье в плечо. Илья от этого жеста так и просиял, словно выиграл еще один гребаный трофей.       — Меня от вашей нежности тошнит, Роз, честное слово, — подал голос не унимающийся Клифф, делая вид, что его мутит.       — Гомофобия! — прокукарекал Паммел.       — А меня от вас двоих обыкновенная жаба душит, — добродушно проворчала одна из жен, прижимаясь к своему усталому мужу. — Никакой романтики после тридцати.       — А вы все вообще мешаете мне смотреть финальное шоу! — Илья свободной рукой яростно замахал в сторону огромного экрана, пытаясь вернуть всеобщее внимание к хоккею. — Тьфу на вас, посмотрите, что вы наделали! Я хочу услышать, кого этот святоша, капитан «Флэпперов», поблагодарит первым, когда будет забирать свой Конн Смайт Трофи — Господа Бога или свою дорогую мамочку!       Команда дружно, громом расхохоталась, оценив шутку. Напряжение, державшее их все эти дни после вылета, наконец окончательно лопнуло. Разговор плавно, как это всегда бывает у мужчин, перетек на другие, более приземленные темы — машины, рыбалку и планы на отпуск. Кто-то из парней потихоньку, без шума уже потянулся к выходу, поскольку длинные послематчевые интервью их не особо интересовали, раз уж сама игра закончилась и кубок нашел хозяина. Гости постепенно расходились, и широкий диван, на котором были плотно зажаты Илья и Шейн, наконец-то опустел. В комнате стало просторно и тихо. Шейн немного наклонил голову, прячась от отблесков телевизора, и прижался к Илье еще ближе, чувствуя, как его губы почти коснулись твердого, теплого угла его челюсти.       Рука Ильи на его талии в ответ сжалась еще крепче, словно утверждая их общее, нерушимое право на этот покой.

***

      Каждый год возвращение в этот затерянный в глуши коттедж ощущалось как долгожданный, глубокий выдох. Словно Шейну хирургическим путем пересадили совершенно новую, чистую и здоровую пару легких.       Возможно, всё дело было в самом озерном воздухе — пронзительно свежем, загородном и прозрачном до звона в ушах. В густом запахе сосновой хвои, нагретого кедра и чистой пресной воды — аромате, который у Шейна с самого детства почему-то всегда ассоциировался с далекими ледниками.       В тот год они наотрез отказались ехать на помпезную церемонию вручения наград НХЛ. Несмотря на то, что они вдвоем провели еще один блестящий, изнурительный сезон на самой вершине турнирной таблицы, Шейна и Илью в последний момент как-то подозрительно легко обошли в гонке за «Арт Росс Трофи» и «Морис Ришар Трофи». Да и на звание MVP лиги их в этот раз даже не номинировали. Наверху всё уже было решено за них.       Они это, конечно, не обсуждали. Стоило только начать, зацепиться за эту несправедливость, и они бы обязательно крупно, до хрипоты поссорились. Илья относился куда более болезненно, яростно к тому, что руководство НХЛ стало намеренно демонстрировать весьма прохладное, подчеркнуто официальное отношение к Шейну после его громкого каминг-аута... Сколько прошло с того дня? Два года назад? Неужели в этой безумной круговерти пролетело уже целых два года, даже чуть больше? Шейну порой казалось, будто он прожил в Бостоне целую бесконечную вечность, состарившись на льду.       Но здесь, в коттедже, наконец-то царила глухая, спасительная тишина. И хотя в этих стенах они всегда — еще на берегу — твердо настаивали на абсолютной, порой жестокой честности друг с другом, сейчас оба искренне, изо всех оставшихся сил старались не провоцировать ссоры. Не спорить по пустякам и не давить на старые мозоли. В их публичной жизни и без того с избытком хватало удушающего стресса. В коттедже они оба были всецело, как заговорщики, преданы одной-единственной цели — во что бы то ни стало сохранять этот хрупкий покой.       Их привычная жизнь за пределами этого леса была слишком сложной, грязной и переменчивой. Коттедж — нет. Он оставался незыблемым.       Они сразу, жестко выделили себе ровно две недели абсолютного, подлинного одиночества. Шейн лично позвонил родителям и попросил их пока не заезжать в гости, как бы они ни скучали. Он сам, своими руками закрыл и запер на тяжелый засов высокие ворота в самом конце подъездной дорожки, отрезая их мир от чужих людей. Им до боли в груди нужно было это уединение. Им нужно было время, принадлежащее только им двоим, без остатка.       — Илья.       — Шейн.       Шейну казалось, что он всю свою сознательную жизнь только и слышал от самых разных людей скучные разговоры о том, как сильно и неизбежно меняются отношения после свадьбы — особенно там, за закрытыми дверями спальни, в сексе. Может, всё дело было в том, что они с Розановым и так прожили бок о бок целый сумасшедший год еще до того, как официально расписались на бумаге. А может, в том, что у них никогда не было этой формальной, пышной свадьбы с кучей гостей, и они, минуя глупые ритуалы, сразу перешли к своему вечному медовому месяцу. Так или иначе, он совершенно не понимал, о чем толкуют эти всезнающие обыватели. Особенно когда дело касалось их близости.       Это всегда, с самого первого дня, было едва ли не самой простой, понятной и честной частью их запутанных отношений. Возможно, из-за того, как дико и правильно всё когда-то начиналось в отелях, и благодаря годам упорной, тайной практики, когда между ними долгое время вообще не было ничего, кроме чистой, первобытной физики — задолго до того, как в их головах показалось возможным или стоящим риска что-то большее, глубокое и пугающее.       Оставаться один на один с Ильей в этой глуши было легко, естественно, как дышать. Было чертовски легко целовать его в небритую щеку, натягивать тяжелое одеяло с головой от утренней прохлады, будить его на рассвете, бесстыдно оседлав прямо в постели, и позволять Илье в ответ буквально вжимать себя всем весом в мягкий матрас по ночам, до темноты в глазах. К тому времени, как с израненного тела Шейна наконец-то сняли все чертовы медицинские бинты, а травмированная лодыжка перестала подводить и ныть, когда он полностью переносил на нее свой вес, они стали проводить бóльшую часть этих длинных летних дней, буквально сплетшись телами. Они лениво кочевали из теплой постели на широкий диван в гостиной, оттуда — на залитую солнцем деревянную веранду и старый причал у самой воды, а затем — на гладкие кухонные стойки. Шейну в эти моменты хотелось просто безвозвратно утонуть в Илье, раствориться в его коже и запахе. И это было бы так просто, так соблазнительно.       А вот справляться со всем остальным, огромным и враждебным миром за пределами запертых ворот — это и было самым сложным.

***

      В первую же субботу после их приезда в коттедж у Шейна был запланирован очередной созвон по видеосвязи с Майком, его бессменным психотерапевтом. Илья, прекрасно всё понимая, демонстративно собрался и ушел из дома, чтобы не нарушать чужие личные границы и не стоять над душой.       — Я буду мотаться по делам в городе весь день, так что вернусь, скорее всего, только поздно вечером, — спокойно сказал он, натягивая куртку у порога. — Напиши мне списком, если нужно купить что-то дельное в магазине, хорошо? Но если вдруг посреди разговора захочешь, чтобы я вернулся домой — просто набери. Я сразу брошу всё и приеду. Приеду очень быстро. — Илья многозначительно, по-своему ухмыльнулся, пытаясь разрядить повисшее в воздухе напряжение: — Даже быстрее, чем ты обычно бегаешь на коньках в овертайме, окей?       Шейн мгновенно вспыхнул до ушей, сердито, исподлобья зыркнув на него. Но несмотря на все эти привычные, дурацкие поддразнивания, ему сейчас до безумия, до дрожи в коленях хотелось подбежать и мертвой хваткой вцепиться в Илью, как испуганная коала в дерево. Его бледные пальцы тревожно, мелко забарабанили по полированному столу рядом с открытым ноутбуком. У него уже всё было наготове для этой пытки: полный стакан безобидной воды, холодная баночка имбирного эля, наушники, плотная коробка бумажных салфеток (Шейн очень надеялся, глубоко в душе, что они ему сегодня не понадобятся) и телефон с уже открытым контактом Ильи на экране.       — Со мной всё будет в полном порядке, Розанов, иди уже, — тихо ответил Шейн, ловя ладонь Ильи и коротко целуя его в жесткую руку, когда тот наклонился над ним. — Ты сегодня на фермерский рынок? — спросил он, возможно, слегка, неосознанно затягивая время прощания. Илья частенько ездил туда по субботам вместе с Юной и Дэвидом, но к концу этого лета они планировали окончательно запустить свой крупный благотворительный фонд, чтобы уже в следующем году открыть первые спортивные лагеря для детей. Так что Юна сейчас была по уши, с головой погружена в бумажную волокиту, контракты и бесконечные организационные вопросы.       — А, нет, — отозвался Илья, бережно целуя Шейна в макушку, в самую гущу отросших волос. — Не сегодня. Я поеду в сам город, в тот дальний магазин иностранных продуктов. У нас тут, в этой глуши, почти все нормальные специи и чай закончились.       — Серьезно? — искренне удивился Шейн, отвлекаясь. — Это же чертовски далеко отсюда. Часа два в один конец.       — Да, далеко, — легко согласился Илья. — Но я нарушу все правила дорожного движения, чтобы примчаться обратно, если почувствую, что буду тебе нужен. Ты только маякни.       — Хорошо, — выдохнул Шейн, чувствуя, как сжимается сердце. Илья еще раз поцеловал его — теперь уже медленно, со всей серьезностью, прямо в губы. Шейну пришлось буквально с силой вцепиться пальцами в собственные бедра под столом, чтобы удержать себя на месте и не перехватить Илью за запястье, трусливо заставляя остаться дома. Он до боли сжал пальцы сквозь ткань джинсов и сделал несколько глубоких, размеренных вдохов, успокаивая пульс.       Илья приедет, если Шейн попросит. Обязательно приедет, сквозь любые пробки.       В свое время Шейн вышел на Майка через третьи руки, потому что у того был огромный, авторитетный опыт работы со знаменитыми спортсменами и другими публичными фигурами, а специализировался он именно на жесткой спортивной терапии и кризисной психологии. Майк изнутри прекрасно понимал всю эту специфическую спортивную кухню, колоссальное давление прессы и трибун, поскольку сам в колледже на серьезном уровне играл в баскетбол. В его подробной анкете также отдельно упоминалось, что он и раньше успешно работал с квир-людьми из мира большого бизнеса и спорта. Шейну тогда показалось, что это идеальный, единственный для него вариант.       Майк умел подталкивать, порой довольно безжалостно. Он постоянно, из сессии в сессию напоминал Шейну, какова их конечная цель и что именно нужно делать через силу для ее достижения. Он бывал излишне прямолинеен и резок — именно то, в чем Шейн, привыкший к жесткой тренерской руке, нуждался больше всего на свете и что очень ценил. Иногда в самом начале их трудных сессий они тратили пару минут на обсуждение недавних громких хоккейных или баскетбольных матчей. Эта простая, мужская обыденность помогала Шейну немного расслабиться перед тем, как начнется самое паршивое.       И всё же, хоть в этом и нельзя было признаваться даже самому себе под страхом смерти, Шейн искренне, всем сердцем ненавидел терапию. Он изо всех сил, стиснув зубы, старался делать всё, что от него требовалось, прилежно следовал всем профессиональным советам Майка и никогда не отвергал его предложения, даже когда от этих психологических раскопок Шейна буквально корежило и выворачивало наизнанку — ведь весь смысл этой дряни и заключался в том, чтобы научить Шейна справляться с удушающим дискомфортом реальности. Терапия — это тяжелая, грязная работа, похожая на предсезонные сборы. Все это знали. Шейну просто нужно было в очередной раз взять себя в руки, перетерпеть эту боль, и со временем, когда-нибудь потом, всё обязательно наладится.       Он сделал глубокий выдох, открыл крышку ноутбука и уверенным движением нажал на зеленую кнопку вызова. Сквозь километры проводов экран ожил.

***

      Ильи не было весь бесконечный, душный день. Намного дольше, чем Шейн рассчитывал, оставаясь наедине со своими мыслями.       Майк на том конце провода, что вполне предсказуемо, с ходу захотел детально обсудить проигранный седьмой матч, так что всю сессию они только и делали, что методично препарировали его. Майк настойчиво, как по учебнику, твердил, что Шейн лично не виноват в этом проклятом, смазанном овертаймовом броске, и Шейн послушно, механически с ним соглашался. Целый час они, точно заведенные, ходили по какому-то замкнутому, дурацкому кругу: Майк без конца повторял, что ни один живой человек в мире не может быть идеальным постоянно, а Шейн глухо подтверждал, что да, это чистая правда, — и так снова, и снова, и снова, до тошноты.       Этот пустой разговор в итоге совершенно, до костей вымотал его. Шейн даже толком не понимал почему, ведь это была просто бессмысленная, вяло текущая цикличная беседа, а не тяжелая тренировка. Майк под конец часа казался как будто скрытно раздраженным, а Шейн никак не мог взять в толк, из-за чего терапевт злится, ведь он сам, как прилежный ученик, только и делал, что во всем с ним соглашался, не споря ни об одном слове. Впрочем, возможно, Шейн просто глупо проецировал на экран свои собственные, запертые внутри чувства. Он вообще с детства не очень хорошо умел считывать чужие сложные эмоции — за редким исключением чистых, ясных эмоций Ильи.       Когда Шейн наконец с облегчением закрыл крышку ноутбука, его первым, малодушным порывом было пойти отмыться в душ, а после сразу заползти под одеяло и забыться. Но он вовремя переборол эту слабость, заставил себя подняться и вместо этого отправился в их домашний тренажерный зал в подвале. Отпахав там два часа до седьмого пота и боли в мышцах, он наконец позволил себе этот долгий душ, затем подошел к окну и проверил, нет ли на подъездной дорожке машины Ильи. Машины не было. Заставив себя не ложиться спать средь бела дня, он потащился на кухню. Еще целый час ушел на механическую готовку и раскладывание еды по пластиковым контейнерам. Он выпил густой, безвкусный протеиновый смузи, стоя прямо над раковиной и тупо глядя в широкое окно на неподвижный бассейн, покатый задний двор и свинцовое озеро.       Когда Илья не вернулся к шести вечера, Шейн окончательно сдался и разрешил себе лечь в кровать, укрывшись с головой.       Илья нашел его там примерно час спустя. Он зашел в спальню бесшумно, по-кошачьи, и аккуратно, бережно потянул простыню вниз, чтобы увидеть лицо Шейна.       Шейн, конечно, так и не смог выдавить из себя ни капли сна, но если бы Илья об этом узнал, он бы сразу разволновался и начал расспрашивать про терапию, поэтому Шейн нарочно заспанно моргнул и правдоподобно зевнул, искусно притворяясь, будто только что проснулся от его шагов. Он ведь еще в полудреме услышал, как внизу хлопнула тяжелая входная дверь, и у него было достаточно времени, чтобы подготовить эту маску. — М-м-м, привет. Теплые пальцы Ильи привычно, глубоко зарылись в его растрепанные волосы на затылке. — Привет, Холландер, — тихо отозвался Илья, присаживаясь рядом. — Что, тихий час?       Шейн зевнул еще раз, теперь уже более естественно и глубоко. Его напряженные плечи наконец расслабились, глубже вжимаясь в мягкий матрас.       — Думаю, мой тихий час официально окончен, — признался он, ластясь щекой к ладони Ильи, словно домашний кот. В этот короткий миг ему до безумия, до глупости захотелось уметь по-настоящему мурчать для Ильи, чтобы показать, как ему мгновенно стало легче.       — Спасибо, что приготовил поесть, я видел коробки на кухне, — сказал Илья, не убирая руки. — Будем ужинать? Ты сам-то нормально поел?       — Ага, выпил смузи, — соврал Шейн, но вылезать из теплой постели в этот пустой мир ему сейчас совсем не хотелось.       — Хм. — Илья сидел на самом краю матраса, не поднимая ног с пола, готовый в любую минуту встать. На нем была простая свободная белая футболка, пахнущая дорогой автомобильной кожей и ветром. Он слегка, неловко развернулся всем своим широким корпусом, так что угол получился немного неуклюжим, когда он наклонился ниже и нежно поцеловал Шейна в лоб. — Тебе тут уютно, я смотрю.       — Могло бы быть еще в тысячу раз уютнее, — с намеком тихо произнес Шейн, потянув его за твердое запястье на себя. Поддавшись этой сонной, обманчивой неге, он непроизвольно, глухо добавил: — Тебя слишком долго не было, Илья. — И тут же внутренне, судорожно напрягся, переведя испуганный взгляд с лица Ильи на его плоский живот. Он очень надеялся, что это не прозвучало из его уст как глупый, собственнический упрек.       — Прости, Шейни…       — Нет, извини, я вообще не то имел в ви…       Илья вдруг тихо, торжествующе рассмеялся, обрывая его оправдания.       — У меня просто есть для тебя один сюрприз, — перебил он, устраиваясь поудобнее и ловко забираясь с ногами на их постель, так что теперь он сидел по-турецки прямо поверх тяжелого одеяла. — Вот именно поэтому меня так долго и не было дома. Думаю, когда ты увидишь, ты решишь, что оно того стоило.       — Что еще за сюрприз? — спросил Шейн, слегка встревожившись и приподнимаясь на локте, ведь Илья прекрасно, досконально знал, что Шейн с его любовью к порядку терпеть не может никакие неожиданности. — Какая-то новая редкая еда из города? В тот магазин наконец завезли тот русский бренд, который тебе нравится, или?..       Илья вместо ответа одним быстрым, отточенным движением стянул белую футболку через голову, швыряя ее на пол и обнажая свой рельефный, сухой пресс и крепкие, тяжелые бицепсы. Его мощные мышцы, уверенно и быстро шедшие на поправку после этой долгой, проклятой травмы, красиво перекатились под бледной кожей. Шейну было просто чисто по-человечески приятно видеть его тело совершенно чистым, наконец-то свободным от этих уродливых медицинских пластырей, бинтов и черных синяков.       — Ну, вообще-то это не такой уж и большой сюрприз, Илья, я видел твои мышцы тысячу раз, — честно произнес Шейн, чувствуя, однако, как у него мгновенно, знакомо пересохло во рту от одного этого вида.       — Да неужели не сюрприз? — Илья хитро улыбнулся, прищурившись. Затем он повернулся к свету еще немного, боком, и Шейн удивленно, часто моргнул, разглядев, что на внешней стороне правого бицепса Ильи действительно кое-что есть: аккуратная белая медицинская лента по краям, прочно удерживающая прозрачную, глянцевую защитную пленку. — Вообще не сюрприз, Холландер? — Илья комично, по-детски надул губы. — А я-то весь день думал, что веду себя в городе как настоящий, скрытный партизан.       Это была татуировка. Совсем свежая, еще сочащаяся сукровицей под пленкой.       — Оу… — только и смог выдохнуть пораженный Шейн и рывком сел в кровати, сбрасывая остатки притворного сна.       Ему в ту же секунду до безумия, до дрожи в пальцах захотелось бережно прижать ладонь к этой покрасневшей, воспаленной коже на руке Ильи, почувствовать живой, пульсирующий жар этой свежей, аккуратной раны, но он искренне не знал, можно ли сейчас трогать рисунок. Он вопросительно, снизу вверх поднял на мужа свои потемневшие глаза.       Илья мягко улыбнулся, как всегда понимая его без единого лишнего слова. Он сам перехватил Шейна за запястье и осторожно направил его большую руку к своей, бережно укладывая ладонь чуть ниже и сбоку от свежего рисунка — так, чтобы пальцы касались защитной пленки, не причиняя боли самой ране, но при этом полностью, до миллиметра очерчивали контур.       Это была полярная гагара. Птица их озера.       Выполненная в безупречном, тонком реалистичном черно-белом стиле, птица наполовину поднималась из растревоженной, темной водной глади, едва начиная расправлять свои мощные крылья для взлета. Татуировка была средней величины, примерно дюймов пять от верха до низа, идеально ложась на мускул. Кожа вокруг рисунка сейчас была предсказуемо раздраженной, припухшей и ярко-красной, но со временем этот воспаленный ободок сойдет, уступив место привычному, ровному бледно-золотистому загару Ильи. Каждое крошечное перышко на крыльях птицы было прорисовано мастером отдельно, с ювелирной точностью. Вода расходилась вокруг гагары тонкими концентрическими кругами, и Шейну отчаянно, до боли захотелось содрать эту чертову пленку и коснуться рисунка напрямую, кожей к коже.       Это была далеко не первая татуировка Ильи, на его теле хватало меток прошлой жизни, но эта совершенно точно была лучшей из всех. Шейн влюбился в нее мгновенно, до глубины души.       — Вау… — только и смог завороженно выдохнуть он.       — Теперь мне, к сожалению, вообще нельзя плавать, — нарочито радостно, со своим неистребимым русским акцентом сообщил Илья. — И, скорее всего, придется постоянно носить длинный рукав на этом палящем солнце. Что, конечно, очень грустно, в первую очередь для тебя, Веснушка. Ведь ты на целые недели лишишься возможности созерцать, как чертовски горячо я выгляжу без майки у бассейна. Но все равно. Оно того стоило, как думаешь, м-м? Или нет?       — Да, — твердо ответил Шейн, не отрывая взгляда от птицы. — Оно того стоило. Она прекрасна, Илья.       Илья потянулся вперед и мягко, со всей накопившейся нежностью поцеловал его.       — Я просто очень хотел, чтобы ты был на моей коже, Шейни, — тихо сказал он. Он придвинулся еще ближе, наваливаясь всем своим тяжелым весом и нависая над Шейном, пока полностью, без остатка не вжал его спиной в податливый матрас.       Длинные руки Шейна беспомощно, нелепо замерли в воздухе: ему до боли в груди хотелось крепко обнять Илью, коснуться его везде, где только можно, но он жутко, до паники боялся случайно повредить эту свежую, воспаленную татуировку.       — Ты и так всегда был у меня глубоко внутри, под ребрами, — продолжал горячо шептать Илья, ловя его губы, — но теперь я хочу, чтобы весь этот чертов мир, все остальные это тоже видели. Чтобы знали.       — Илья-а… — жалобно, изломанно протянул Шейн, чувствуя, как внутри все переворачивается от этих слов.       — Мой любимый, — прошептал Илья, спускаясь ниже и жадно, до дрожи целуя его в теплую шею. — Тебе правда нравится? Честно?       — Я в абсолютном восторге, — выдохнул Шейн, закрывая глаза. — Я так сильно люблю тебя.       — Ну все, отлично. Теперь я всегда буду твердо знать, что ты защитишь меня от этих диких канадских волчьих птиц, если они прилетят, идет?       — Идет, — слабо улыбнулся Шейн.       Тело Ильи сверху было таким привычно горячим, сильным и надежным. И Шейн наконец отчетливо почувствовал, что за весь этот бесконечный, вымотавший его день наедине с терапией он только сейчас по-настоящему ожил и проснулся.

***

      Начиная со следующего утра Шейн тут же, с присущим ему фанатичным, спортивным упорством принялся детально изучать в сети полуподозрительные блоги тату-мастеров и медицинские форумы об уходе за свежими рисунками. Его вердикт был суров и обжалованию абсолютно не подлежал: никакого плавания ни в хлорированном бассейне, ни уж тем более в открытом озере, никаких горячих ванн и никаких прямых солнечных лучей. Он начал буквально, с секундомером в руке засекать время, которое Илья проводил в душе — чисто для подстраховки, чтобы пленка не отвалилась, — и сразу заказал экспресс-доставкой кучу свободных, легких льняных рубашек с длинным рукавом. Весь летний гардероб Ильи до этого состоял исключительно либо из борцовок без рукавов, либо из вещей, сидящих на его мощной фигуре как вторая кожа. Илья для приличия капризно, по-детски ворчал на эти новые порядки, но при этом не переставал довольно улыбаться. Шейн прекрасно, до тонкостей знал своего мужа: Розанову до безумия нравилось, когда о нем так открыто и деспотично заботятся.       В их уединенном коттедже царил абсолютный, благословенный покой, и они без труда находили другие, куда более интересные способы развлекать и отвлекать друг друга от хоккея. И надо честно признать, некоторые из этих методов Шейна были далеко не самыми невинными и приличными.       Если не считать звонков Майку и того молчаливого тату-мастера в городском салоне, единственными живыми людьми, которых они встретили за все эти две недели, были две молодые девушки на туристической тропе. Это был вообще единственный раз, когда они решились покинуть территорию коттеджа после того, как Илья обзавелся своей гагарой, если не считать редких быстрых вылазок в супермаркет за продуктами.       На рассвете они проснулись по первому короткому будильнику, который Шейн завел за весь этот длинный отпуск. Они еще добрых полчаса позволили своим рукам бесцельно, лениво блуждать по горячим телам друг друга, прежде чем наконец заставить себя подняться с постели. Они отмахнули два часа на машине от своего укрытия до любимого, тихого провинциального парка Шейна и вышли на безлюдный маршрут. На Илье были большие солнцезащитные очки, в которых он, несмотря на простую одежду, все равно выглядел как голливудская звезда на отдыхе, а на Шейне — старая, донельзя потрепанная бейсболка еще времен его далекой детской хоккейной лиги «Майтс». И тем не менее, спустя час пути на этой глухой лесной тропе их все-таки безошибочно узнали две шедшие навстречу девушки с походными рюкзаками.       Первая из них, шедшая чуть впереди, на секунду встретилась с Шейном глазами. Ее губы уже сжались в вежливой, неловкой улыбке случайного прохожего, она начала понимающе кивать в знак приветствия, как вдруг замерла на месте — настолько резко и ошарашенно, что ее подруга с размаху, охнув, впечаталась носом в ее рюкзак.       — О боже мой! — громко воскликнула она, прижимая ладони к лицу. — Шейн Холландер! Ты… ты Шейн Холландер!       В этот момент Илья, стоявший чуть позади, не выдержал и покатисто рассмеялся своим низким смехом. Глаза девушки тут же испуганно переметнулись на звук, расширились еще сильнее, и она снова ахнула, едва не задохнувшись от хлынувшего восторга:       — Илья Розанов! Срань господня!       — Привет, — спокойно ответил Шейн, вынужденно останавливаясь на узкой тропинке.       — Кто это? — испуганным шепотом спросила стоявшая сзади подруга, дергая первую за рукав куртки. — Эм-м, Эмма?.. Кто они?       — О боже мой! — Эмма снова шумно, прерывисто выдохнула, переводя взгляд с одного хоккеиста на другого. — Ой, это, наверное, ужасно грубо с моей стороны, простите… но просто срань господня! Я не верю!       — Приятно познакомиться, — вежливо сказал Шейн, первым тепло протягивая руку. — Вы наши болельщицы? Из Бостона?       — О! — наконец подала голос вторая девушка, до которой только сейчас начал доходить масштаб катастрофы. — Вы хоккеисты, да? Господи, она по вам обоим просто тотально, неизлечимо повернутая, у нее вся комната в плакатах!       К этому моменту Илья уже хохотал во весь голос, запрокинув голову — да так раскатисто, что пара испуганных птиц на ветках сосен сверху с шумом сорвалась с места и улетела вглубь леса. — Ага, вроде того, — подтвердил улыбнувшийся Шейн. — Мы играем за «Бостонских Медведей».       — Да вы не просто играете, вы и есть «Медведи»! — благоговейно, едва ли не со слезами на глазах выдохнула Эмма, но тут же изо всех сил тряхнула головой, пытаясь взять себя в руки перед кумирами. — Вау, это супер-невежливо с моей стороны, я знаю! Мне так жаль, что я прерываю ваш выходной, вашу прогулку! Офигеть, я просто поверить не могу, что вы оба стоите здесь, в лесу! Такое ощущение, что у меня от жары начались галлюцинации.       — Все в полном порядке, не переживайте, — мягко успокоил ее Шейн, привыкший к такой реакции.       — Да, мы на самом деле всегда искренне рады встрече с нашими фанатами, — весело добавил Илья, нарочно заглядывая из-за плеча Шейна. — Особенно он, — продолжил Розанов, шутливо и ощутимо тыча Шейна кулаком в плечо. — Нашему Капитану просто жизненно необходимо, чтобы кто-то время от времени тешил его безграничное эго. — И подмигнул девушке, говнюк этакий.       — Я могу вас сфотографировать на память, если хотите, — робко предложила вторая девушка, уже доставая из кармана смартфон.       Шейн на долю секунды замешкался, внутренне поджавшись. Обычно в Бостоне или на выездах он соглашался на совместные фото и автографы на абсолютном автопилоте, даже не задумываясь. Это давно было привычной, неотъемлемой частью его работы, особенно учитывая то, как жестко и профессионально Юна вела его медийную карьеру с самого начала. Шейн был куда известнее большинства звезд НХЛ еще до своего официального каминг-аута, а после него его популярность и вовсе мгновенно взлетела до каких-то стратосферных небес. История совершившего каминг-аут действующего хоккеиста, гея и к тому же «бывшего парня супермодели и актрисы Роуз Лэндри», с треском и шумом прорвала узкие границы их привычного, изолированного спортивного мира. Из-за своего происхождения он всегда выделялся в лиге, будучи одним из немногих топ-игроков азиатского происхождения, но теперь его лицо узнавали далеко за пределами ледовых арен — даже те люди, которые хоккеем вообще в жизни никогда не интересовались.       А за последние два года, когда их близкая «дружба» и совместное проживание с Розановым стали достоянием общественности, Илью на улицах тоже начали узнавать в разы чаще, чем во времена его одиночного бунтарства.       — А-а… — негромко подал голос Илья, едва заметив эту секундную заминку Шейна, которая для обычного человека длилась меньше полусекунды, но для Розанова была очевидной. — Нам действительно очень жаль, девчонки, но вы же сами понимаете, у нас сейчас закрытый отпуск…       — Нет, все нормально, — быстро перебил его Шейн, прерывая Илью на полуслове. — В смысле… я вовсе не против, — поспешно пояснил он, поворачиваясь и встречаясь с мужем глазами. Ну, точнее, искренне пытаясь это сделать: сквозь густые темные стекла очков Ильи Шейн видел лишь собственное отражение — слегка раскрасневшееся от долгой ходьбы, здоровое и приятно загорелое лицо. Он постарался придать себе самый уверенный, открытый вид и расправил широкие плечи. — Мы на самом деле уже целую вечность не сталкивались со своими болельщиками лицом к лицу. Я с большим удовольствием сфотографируюсь.       — Я тоже, куда я денусь! — поспешно подхватил Илья, делая шаг вперед и приобнимая Шейна за пояс.       — Эм, — продолжил Шейн, поворачиваясь обратно к замершей Эмме. — Но если вы в итоге выложите это фото в свои соцсети, могу я попросить вас об одной маленькой услуге? — Илья посмотрел на него сверху вниз с явным, неподдельным любопытством.       Эмма отчаянно закивала, и ее безупречно аккуратный высокий конский хвост заметался по плечам:       — Да! Да, конечно! О боже мой, я буду просто счастлива!       — Мы с Ильей сейчас как раз запускаем большой совместный благотворительный фонд, — спокойно сказал Шейн. — «Фонд Ирины». Мы вовсю работаем над этим проектом всё лето, чтобы официально запуститься к осени. Вы не могли бы просто тегнуть или упомянуть наш фонд в описании, когда опубликуете это фото? Ник во всех соцсетях очень простой, в одно слово: The Irina Foundation, без пробелов.       Она снова закивала с прежним, утроенным энтузиазмом, так что хвост опять полетел во все стороны:       — Конечно! Конечно! Я обязательно напишу капсом! О боже, это так круто!       — Она теперь станет абсолютно, невыносимо гордой, — вставила ее подруга, наводя камеру телефона и выстраивая кадр. — Она от вас двоих просто тащится, вы себе не представляете. Встаньте чуть ближе.       Они быстро сфотографировались прямо на фоне вековых сосен — парни по-доброму приобняли сияющую девушку за плечи. Шейн вежливо извинился, что у него с собой в карманах шорт нет маркера, чтобы расписаться на ее походном рюкзаке.       — Нет-нет, что вы, это лишнее! — горячо заверила его Эмма, бережно забирая у подруги телефон с заветным снимком. — Спасибо вам огромное, парни! Хорошей вам дальнейшей прогулки! Вы лучшие!       — Ах, постой, — мягко окликнул ее Илья за секунду до того, как они окончательно разошлись по тропинке в разные стороны. — И еще одна маленькая просьба. Пожалуйста, не выкладывайте это фото в сеть хотя бы до сегодняшнего вечера. Мы планируем пробыть здесь весь день и очень хотим провести его немного… ну, ты понимаешь.       — Разумеется! — моментально перебила она, округлив свои большие, честные глаза, и Шейн наконец искренне, открыто улыбнулся, видя эту девичью непосредственность. — Конечно, я всё понимаю! Я даже геопозицию парка добавлять не буду, обещаю! Спасибо вам огромное еще раз! Удачи в новом сезоне!       Они разошлись в разные стороны по узкой лесной тропе. Когда вокруг снова не осталось никого, кроме них двоих, Илья привычно пристроился рядом, шагая с Шейном плечом к плечу и не сводя внимательного, изучающего взгляда с профиля его лица.       Какое-то время они шли в полном, благословенном молчании, и Шейн искренне наслаждался этим естественным, успокаивающим белым шумом дикой природы — мерным шелестом листвы над головой, ленивым стрекотом кузнечиков в траве и, конечно же, далекими, тоскливыми криками полярных гагар на воде. К счастью, Илью эти резкие звуки больше совершенно не пугали (по крайней мере, теперь, при ясном свете дня). Именно он в итоге первым нарушил их тишину:       — Если честно, я вообще не думал, что ты так легко согласишься, — прямо, без обиняков сказал он.       Шейн вместо ответа просто потянулся и уверенно взял его за большую руку, переплетая пальцы. Ему на самом деле очень нравилось, что за последнее время Илья наконец-то научился быть с ним предельно прямолинейным, не подбирая обтекаемых слов.       — Насчет этого фото, — пояснил Илья, крепче сжимая его ладонь. — Я был уверен, ты сразу решишь, что это выглядит слишком уж подозрительно для прессы — то, что мы вдвоем проводим целое лето в глуши, вдали от официальных тренировок и всего такого. Даже если эта восторженная девчонка действительно упомянет наш Фонд в посте… а она ведь может этого в итоге и не сделать, мало ли что она там на радостях пообещала, — сейчас-то мы на этом снимке явно никакой благотворительной работой не заняты. Люди в твиттере мгновенно начнут болтать. Будут повсюду спрашивать, почему двое ведущих игроков команды вместе ходят в глухие походы в свой единственный редкий выходной.       Илья сейчас сознательно, очень бережно пытался вслух озвучить самые глубокие, привычные страхи самого Шейна по поводу их приватности. За последние несколько лет совместной жизни он до тонкостей научился смотреть на этот мир сквозь сложную призму чужих комплексов, застарелых травм и вечных тревог. Сам по себе Илья, с его бунтарским характером, никогда бы в жизни не стал переживать о том, сдержит ли случайная девчонка из леса свое честное слово насчет упоминания благотворительности в посте. Ему всегда было абсолютно, глубоко насрать, что там посторонние незнакомцы в интернете пишут или думают об их личной жизни. Но ради Шейна он искренне, изо всех сил пытался думать наперед. Пытался встать на его место и до конца его понять.       Шейн остановился и глубоко, до головокружения вдохнул. Озерный воздух здесь, среди вековых деревьев, был невероятно чистым и свежим. Их просторный дом в пригороде Бостона хоть и находился в хорошем месте за городом, но там так упоительно точно никогда не пахло.       — Послушай, Илья… Когда я тогда сделал тебе предложение…       — Э-э, постой, это вообще-то не было нормальным предложением, Холландер, — тут же со смехом перебил его Илья, снова привычно ухмыляясь во весь рот. Он весело, размашисто взмахнул их переплетенными руками. — Твоя потрясающая мама тогда сделала это предложение за тебя, если ты вдруг забыл. Это было так неловко, господи! У тебя в тот момент даже кольца с собой не было, вообще никакого украшения…       — Я буквально за секунду до этого разговора купил тебе в подарок два чертовых Ролекса! — возмутился Шейн, вспыхивая.       — Пф-ф, это были всего лишь шикарные подарки на мой день рождения, не путай! — авторитетно заявил Илья, задрав подбородок. — Нельзя говорить, что вещь — это одновременно и подарок на днюху, и помолвочное кольцо, если только ты не какой-то паршивый, прижимистый парень! Нет уж, мне в итоге самому пришлось взять всё в свои руки и сделать всё по-человечески, красиво, пока ты там сутками возился со своими бесконечными американскими бумажками и визами.       — Эти бумажки были чертовски важны для нашего будущего, и ты сам это прекрасно знаешь! — Шейн свободной левой рукой в шутку, без замаха несильно хлопнул Илью по широкой груди. Илья на лету перехватил его ладонь и нежно поднес к своим губам, заставив их на секунду полностью остановиться посреди тропы, чтобы веско, поочередно поцеловать рельефные костяшки пальцев Шейна.       — Дай мне наконец договорить, — уже мягче сказал Шейн, чувствуя, как тает вся его напускная строгость. Он высвободил руку, потянулся вверх и осторожным движением сдвинул темные солнцезащитные очки Ильи ему на макушку, надежно спрятав их в густых темных кудрях. Ему сейчас было жизненно необходимо видеть его ясные, открытые глаза. — Когда мы в итоге взаимно сделали друг другу это предложение…       — Так невероятно мило с нашей стороны, — промурлыкал Илья, не сводя с него сияющего взгляда.       — Ладно, забудь, иди ты к черту, Розанов! Перестань меня постоянно перебивать! — Илья в ответ лишь картинно, очень серьезно изобразил пальцами, будто плотно застегивает свой рот на невидимую молнию, а затем размашистым жестом выбросил воображаемый ключ в ближайшие густые кусты черники. Шейн изо всех сил постарался проигнорировать этот пантомимный перформанс, хотя уголки его губ предательски дрогнули. — Так вот. Когда я принял это решение, я твердо сказал тебе, что собираюсь изо всех сил работать над тем, чтобы начать спокойнее, проще относиться к нашей публичности. Прошел целый год, и я правда каждый божий день работаю над этим, честно.       Илья и сам это прекрасно видел и знал. Необходимость чувствовать себя ментально комфортно на людях, за пределами своего идеального спортивного образа и ледовой работы, была главной, первостепенной причиной, почему Шейн вообще переступил через свою гордость и пошел на терапию. И, пожалуй, это оставалось единственной причиной, почему он до сих пор её со скрипом не бросил, хотя выкраивать свободное время на эти сессии в его и без того плотном, жестком календаре с каждым месяцем становилось все тяжелее. Шейн никогда не получал ни малейшего удовольствия от терапии (он вообще искренне считал, что от лечения никто в здравом уме не должен кайфовать), но зато за этот год он впервые в жизни по-настоящему, глубоко проработал старую, удушающую травму своего каминг-аута и конкретно ту кошмарную ночь, когда случился грязный слив их совместных фото в сеть. Он действительно смог поговорить с посторонним человеком — во всех жутких деталях — о том, каково ему было физически находиться в раздевалке «Вояджеров» под прицелом чужих взглядов сразу после этого. Шейну далеко не всегда казалось, что Майк понимает его абсолютно идеально или что у него самого получается внятно и правильно облечь свои чувства в слова, но сам неоспоримый факт того, что он вообще смог начать об этом говорить вслух, уже был для него огромным, колоссальным шагом вперед. Это всё еще до сих пор давалось ему с огромным трудом, и первое время после тяжелых сессий он парадоксально чувствовал себя даже хуже прежнего — казалось, будто он беспомощно откатился далеко назад после целого года спокойной, сытой жизни в Бостоне, — но постепенно всё медленно начало налаживаться. По крайней мере, так было до этой проклятой травмы Ильи.       Илья всегда считал, что Шейну нужно ходить к своему психологу как можно чаще, но, видя его состояние, особо никогда не настаивал. Сессии по видеосвязи раз в два месяца — это был единственный шаткий компромисс, на который Шейн вообще смог пойти внутренне, особенно во время изнурительного регулярного чемпионата. Его личное, выверенное годами расписание было для него абсолютной святыней, и бездумно жертвовать им ради абстрактного ускорения ментального прогресса он не собирался. Но он честно пытался. И пусть общий уровень скрытого стресса за последнее время заметно вырос, он, по крайней мере, больше не чувствовал, что медленно деградирует как личность.       Шейн втайне подозревал, что изначально Илья начал регулярно общаться со своим собственным терапевтом исключительно ради глупой, но трогательной попытки поддержать Шейна на его собственном сложном пути, чтобы тому не было так одиноко. Но очень быстро для них обоих стало очевидно, что разговорная терапия приносит самому Илье куда больше видимой пользы, чем Шейну. У каждого из них за могучими плечами был огромный, неподъемный вагон тяжелых детских и взрослых травм, но Шейн за долгие годы одиночества довел свои глухие защитные механизмы до уровня абсолютного, безупречного искусства. Илья же, как только они начали встречаться официально и жить вместе, сознательно отказался от большинства своих привычных, деструктивных отдушин. Он раз и навсегда завязал со случайным сексом на стороне, полностью исключил чрезмерный алкоголь, стал гораздо реже посещать ночные клубы и теперь упорно пытался окончательно бросить курить. Это были абсолютно правильные, хорошие шаги взрослого мужчины, но Шейн понимал: для одного человека, привыкшего жить на полную катушку, это было слишком много болезненных жертв за один раз.       К тому же депрессия — штука жестокая и генетическая. Ирина Розанова в свое время так и не получила квалифицированной помощи в России и в итоге трагически покончила с собой.       Шейн и Илья ни за что, ни при каких обстоятельствах не собирались доводить свою жизнь до этой страшной точки невозврата.       Одним из совершенно непредвиденных, но важных последствий запуска их благотворительного фонда за прошедший год стало то, как много Шейн благодаря документам узнал о ментальном здоровье в принципе. Конечно, он и раньше краем уха слышал дежурные разговоры о том, что в хоккее и профессиональном спорте эта тема до сих пор жестко, стыдливо табуирована, но он никогда не понимал, как страшно это выглядит на практике, пока они с Ильей не начали лично общаться с ведущими специалистами. Это знание очень помогало им находить правильные пути, как сделать карьеру и их любимое, жесткое дело безопаснее для молодых пацанов. Шейн наконец четко понял, что проблема носит глубокий системный характер, но это вовсе не означало, что её нельзя изменить общими усилиями. И Майк в этих организационных вопросах тоже очень сильно помогал.       Они учились. Они шаг за шагом росли вместе. Шейну порой казалось, что именно сейчас, в этом лесу, они внутренне сильнее, чем когда-либо в жизни, даже если временами им обоим всё еще бывало чертовски тяжело дышать.       Иногда Шейна даже чисто по-человечески немного задевало то, с какой поразительной, природной легкостью Илья черпал для себя ощутимую пользу из этих психологических сессий. Шейн отчетливо видел, что это действительно помогает Илье чувствовать себя защищеннее, и весь этот непростой год он с гордостью наблюдал, как его муж упорно работает над собой и меняется в лучшую сторону — даже в те самые мрачные, черные месяцы долгого восстановления от перелома и пропущенных матчей плей-офф, когда любой другой на его месте сошел бы с ума от безделья. В каком-то смысле Илья стал гораздо мягче, терпимее и добрее того дикого двадцатилетнего парня, с которым Шейн когда-то тайно, со злостью перепихивался по темным номерам дешевых отелей. Он стал более осознанным, более чутким к чужой боли. И, кажется, гораздо более счастливым.       Илья, в отличие от него, никогда не переживал из-за того, что ему приходится буквально впихивать терапевтические звонки в свой график между утренними раскатками и важными играми, или на ходу подстраивать их под тренировки и обязательные командные ужины. Это совершенно не выбивало его из привычного жизненного ритма, в отличие от повернутого на контроле Шейна, поэтому он созванивался со своим врачом в разы чаще. И Шейн с удивлением видел, что Илья справляется со своими жуткими призраками прошлого куда быстрее и успешнее, чем он сам.       И как его законный муж, Шейн до боли в груди хотел отдавать ему ровно столько же взамен, не оставаясь в долгу. Майк на их сессиях постоянно, как заведенный, твердил ему, что нужно во что бы то ни стало преодолевать себя, ломать старые блоки и расширять эту чертову зону комфорта. И Шейн теперь был более чем готов попытаться. Ради них двоих.       — Я же говорил тебе тогда, — медленно, взвешивая каждое слово, произнес Шейн. Он мысленно, горячо поблагодарил судьбу за то, что на этой глухой лесной тропе больше никого не было и никакой случайный турист не мог бесцеремонно прервать этот интимный момент. — Я четко сказал, что собираюсь дойти до такого состояния, когда мы сможем просто нормально жить, не взвешивая до грамма каждое гребаное слово или действие на публике. Чтобы мы могли наконец просто заниматься своими делами, делать абсолютно всё, что захотим, и чтобы я при этом перестал просыпаться в холодном поту, чувствуя, будто от одного нашего шага рухнет весь этот грёбаный мир. Очевидно, ты же сам прекрасно знаешь — я до безумия дорожу нашей приватностью. Есть вещи, которые касаются только нас двоих и не принадлежат этой голодной толпе, но… — Он на секунду отвел взгляд в сторону зеленых зарослей. — Ты ведь на самом деле хочешь быть открытым, Илья. Ты хочешь открыться миру, я же вижу, — наконец прямо озвучил Шейн то, о чем они так долго молчали. Если Илья за этот год нашел в себе смелость быть с ним до конца прямолинейным, то Шейн был просто обязан ответить ему той же монетой. — Я знаю, ты всегда отлично понимал: как только ты сделаешь свой официальный каминг-аут, все вокруг автоматически догадаются, что мы вместе, что бы мы там ни плели потом в официальных предматчевых интервью.       — Это чистая правда, — тихо, без привычной ухмылки согласился Илья, крепче сжимая его пальцы. — Я много думал об этом в последнее время.       — Так что… Я думаю, нам пора наконец начать медленно двигаться в сторону твоего каминг-аута. Для тебя самого, само собой, это важно, но и для нас как для пары — тоже.       — Шейн… — в его низком голосе проскользнула неожиданная мягкость.       — Мы не собираемся трусливо прятаться по углам всю оставшуюся жизнь, Илья, — Шейн сейчас должен был быть чертовски смелым ради них обоих. — И уж точно мы не собираемся покорно ждать до тех пор, пока оба не завершим карьеру и не выйдем на пенсию. В этом бесконечном шифровании просто нет никакого смысла. И это всегда будет выглядеть чертовски несправедливо по отношению к тебе — то, что я уже полностью открыт этому миру, а ты по-прежнему вынужден как мальчишка шифроваться и чистить историю браузера. Так что, если мы начнем с самого малого — например, будем просто разрешать случайным фанатам фоткаться с нами вместе в городе, не придумывая на ходу неловких, глупых оправданий, почему мы вдвоем посреди рабочего дня… это ведь нормально? Мы можем начать с таких крошечных, безопасных шагов, а потом уверенно двигаться дальше. И, возможно, уже к концу этого года, — он легко пожал широкими плечами, — мы сможем дойти до самого конца. Просто… начать полноценно жить своей нормальной жизнью так, будто нам обоим абсолютно плевать, кто там на нас смотрит через прицел камер.       Не то чтобы добрая половина интернета и хоккейных блогеров уже обо всем не догадалась сама, угрюмо подумал Шейн, учитывая то, во что превратился хоккейный Твиттер в последние месяцы. Но он, как правило, из соображений ментальной гигиены старался держаться от этой сточной помойки как можно дальше.       Илья в ответ лишь сильнее сжал его ладонь, а затем свободной рукой легонько, любя щелкнул Шейна по кончику носа. Сердце Шейна в эту секунду колотилось где-то в районе горла, но этот привычный, дурацкий жест заставил его широко и немного глуповато улыбнуться своему мужу.       Своему собственному мужу.       — Тебе вовсе не обязательно говорить, что это грандиозное событие должно случиться именно в этом году, Шейн, — медленно, с легкой улыбкой произнес Илья, глядя на него сверху вниз. — Нам совершенно не нужно так сильно торопиться и загонять себя в рамки, хотя я и знаю, что ты у нас во всем Мистер Быстрее Всех.       Из груди Шейна против воли вырвался короткий, удивленный смешок. Какая-то мелкая птица в густых кронах сосен над ними недовольно, пронзительно застрекотала ему в ответ, словно подслушивала.       — О боже мой, отвали, Розанов, ну какой же ты придурок!       Илья картинно, притворно ахнул, прижимая свободную руку к груди:       — Ты так поразительно груб со своим любимым мужем! А я-то, наивный, грешным делом думал, ты сегодня твердо решил побыть со мной милым и ласковым!       — Я и был чертовски милым, — шмыгнул носом Шейн, поправляя козырек старой бейсболки. — Ты сам, как обычно, всё испортил своими дурацкими шуточками. Это не моя вина.       — Да-да, в нашей семье всё и всегда только моя вина, ты вечно мне это повторяешь, безжалостно рушишь мою хрупкую русскую самооценку…       — Я практически на сто процентов уверен, Илья, что твое гигантское эго — это единственная вещь на этой планете, которая способна без единой царапины пережить прямую ядерную войну.       — Ну да, мое эго сделано из вечных американских пирожных «Твинки» и доверху забито живучими тараканами, его ничем не убьешь.       Шейн снова громко рассмеялся, чувствуя, как окончательно тает остаток утренней тяжести. Раздраженная их шумом птица сорвалась с ветки и улетела вглубь чащи.       — Ты просто странный и мерзкий, — выдохнул он, с силой толкнув Илью плечом в плечо. Несмотря на весь этот внешний стресс, прессу и непреходящую фоновую тревогу, быть наедине с Ильей всегда, абсолютно всегда было так поразительно легко.       Илья в ответ звонко, с мокрым чмоканьем поцеловал его в слегка испачканную потом и дорожной пылью щеку:       — И тем не менее, ты меня без памяти любишь, Холландер. А это, по-моему, делает самым странным и глупым здесь именно тебя.       Шейн мягко, доверчиво привалился к его боку, ловя этот ритм, их широкие плечи мерно соприкасались при каждом шаге.       — Ага. Наверное, как-то так оно и есть.       Илья тихо усмехнулся и наконец с силой потянул Шейна на себя за руку, заставляя их обоих полностью остановиться посреди безлюдной тропы.       — Так что у нас теперь есть новый официальный план, — почти промурлыкал Илья, поворачиваясь к нему всем телом. Он медленно поднял свою большую, теплую руку и нежно провел подушечкой большого пальца по четко очерченной скуле Шейна — должно быть, прямо по той самой густой россыпи темных веснушек, которые всегда так ярко и красиво проступали на его бледной коже после пары часов на солнце. — Но давай договоримся: никаких жестких временных рамок и дедлайнов, ладно? Мы не на тренировке. Давай просто твердо скажем себе, что сегодня — тот самый день, когда мы наконец начинаем работать над этим вопросом вместе. Мы можем начать прямо сейчас и просто посмотреть, где в итоге окажемся через шесть месяцев, через двенадцать месяцев или через двенадцать лет. Помнишь, что ты сам говорил мне тогда, во время своего ужасного, занудного предложения с кучей юридических бумажек? Наша общая жизнь — это не предсезонный спринт. Мы можем двигаться в своем собственном темпе.       — Вау… — тихо, пораженно произнес Шейн, глядя в его потеплевшие глаза. — Твоя Галина определенно за этот год взяла тебя в серьезный оборот. Ты меня пугаешь.       — Я знаю, сам себя боюсь, — самодовольно согласился Илья. — Я теперь благодаря ей как Моцарт — настоящий Мистер Философ.       — Моцарт был музыкантом, а не философом…       — Ой, да ладно тебе, какая к черту разница! — деланно простонал Илья, со смехом закинув голову назад, отчего его дорогие солнцезащитные очки на макушке едва не улетели в черничные кусты. — Я тогда как… блядь, ну я не знаю, Галилей? Он-то хоть был философом, а?       Шейн на секунду всерьез задумался, припоминая школьную программу.       — Вообще-то, я без понятия, — честно признался он, и Илья тут же, не дав ему договорить, собственнически поцеловал его в губы. Каким-то чудесным образом даже его горячие губы сейчас упоительно пахли свежей хвоей, смолой и соснами.       — Я безумно люблю тебя, Шейни, — тихо, глядя глаза в глаза, сказал Илья.       — Тогда давай действительно начнем работать над этим прямо сейчас, хорошо? — окончательно сдался и согласился Шейн. — Ты как никто другой заслуживаешь того, чтобы наконец открыться этому миру. Я не должен быть тем трусливым парнем, который тебя постоянно сдерживает.       — Ты меня ни в чем и никогда не сдерживаешь, слышишь? — внезапно жестко, по-капитански отрезал Илья. — Мои важные, самые близкие люди — все до единого — и так обо всем прекрасно знают. Люди, с которыми я сталкиваюсь каждый божий день в раздевалке, знают. Вот именно это для меня по-настоящему важно. Хочу ли я демонстративно зажать и засосать тебя прямо посреди людной Массачусетс-авеню на глазах у репортеров? О да, хочу, но только потому, что я хочу трахать и целовать тебя вообще везде, где мне вздумается, а не ради прессы. Мне совершенно незачем гнать коней, Шейн. Возможно, тебе со стороны, из-за твоих вечных планов, кажется иначе, но лично я больше не чувствую себя, ну… «в шкафу», наверное. У меня полностью исчезло это удушливое ощущение с тех самых пор, как мы открылись нашей команде. Шейн. — Он снова коротко, веско поцеловал его в губы. — Мне абсолютно, максимально нормально двигаться в том темпе, который подходит нам обоим. Мне супер-нормально. Даже гораздо лучше, чем просто нормально. На самом деле…       И в ту же секунду он, не договорив, буквально одним мощным движением оторвал Шейна от земли, легко подхватив его своими сильными руками под бедра. Илья демонстративно, по-медвежьи проигнорировал и приличный вес их набитых походных рюкзаков за спиной, и мгновенно вспыхнувшие, яростные протесты Шейна — он просто в два шага дотащил его до самого края лесной тропинки и с силой, надежно вжал его спиной в широкий, шершавый ствол векового дерева.       После этого Шейн довольно быстро, уже через пару секунд, напрочь позабыл обо всех своих логичных возражениях и доводах.       Солнцезащитные очки Ильи с тихим стуком полетели в мягкую лесную грязь спустя всего несколько минут их сумасшедших поцелуев. Розанов наконец слегка отстранился, тяжело дыша, и широко, торжествующе ухмыльнулся ему прямо в губы:       — На самом деле, Холландер… я просто чертовски идеален.

***

      Две с половиной недели абсолютного, украденного у судьбы счастья подошли к концу. Шейн спустился по гравиевой дорожке и тяжело повернул ключ в замке массивных ворот. Мир за пределами леса никуда не делся, он просто ждал своего часа.       Они съездили к его родителям. Был долгий ужин, старое вино и карты, которые они допоздна лениво перебирали за столом, силясь ни словом не задеть то, что кормило их и одновременно выжимало досуха — лед, контракты, чужие ожидания. Это был хороший вечер. Из тех редких вечеров, когда удается притвориться, будто ты обычный человек.       День рождения Ильи промелькнул там, в тишине коттеджа, пока они заново сшивали разбитые за зиму жизни. А день рождения самого Шейна, как всегда, пришелся на сумасшедше пекло плей-оффа. В те дни Шейн превращался в суеверного робота, цепляющегося за свои ритуалы, и мысль о какой-то там вечеринке казалась ему кощунственной. На войне не празднуют дни рождения, их просто переживают.       Их время в глуши еще не истекло, но оба понимали: вечно прятаться нельзя. В прошлом году они совершили ошибку — сразу после сезона бросились под танки спонсорских обязательств, не успев перевести дыхание. В этот раз Илья поговорил со своим врачом, и эта женщина — Галина — проявила редкое благоразумие, посоветовав возвращать реальность дозированно, по капле. Сначала две недели вдвоем, без единого чужого взгляда, а уже потом — семья и старые друзья. Илья как-то вскользь упомянул, что Галина считает их созависимыми. Глупое, сухое медицинское слово. Шейн не видел в этом ничего дурного, да и Илья тоже. В конце концов, если два одиночества спасают друг друга от темноты, какая разница, как это называют те, кто остался снаружи? Слишком долго у них вообще никого не было.       И всё же впереди маячила предсезонка. Приближались сборы. Помимо ужинов у родителей Шейна, они вписали в календарь поездку к Пайкам. Шейн чертовски соскучился по Хейдену, а Илья любил детей и ту особую, грубоватую нежность, которой они перебрасывались с Джеки, точно теннисным мячом. Они честно попытались вытащить в лес Роуз и Светлану, но у тех вся жизнь была расписана по минутам на полгода вперед. Шейн не признался даже себе, какое облегчение почувствовал, когда они отказались. Ему не хотелось ни с кем делить этот воздух.       Для гостей существовал большой, парадный дом в Бостоне. А этот коттедж был его личным блиндажом, куда он уползал зализывать раны в самые черные дни. Журналисты в своем глянцевом документальном фильме как-то высокопарно окрестили его «Крепостью Одиночества». Пусть так. Шейн умел молчать и прятаться. Илья, рожденный для шума и драки, только учился этому. Они искали компромисс — медленно, на ощупь.       Шейн запер ворота, выгреб из ящика скопившуюся почту и пошел назад не по открытой аллее, а старой извилистой тропой, через чащу. Под ногами хрустели сухие ветки. На веранде, прямо на кожаном диване, спал Илья. Солнце пробивалось сквозь листву, и на его лице дрожали косые золотые полосы. Шейн остановился и улыбнулся. Просто так, ни для кого.       Он сел за стойку и включил телефон. Даже здесь, под защитой деревьев, у него не хватало духа оставить аппарат мертвым дольше, чем на шесть часов подряд — старая, неизлечимая привычка человека, привыкшего держать руку на пульсе. Илья умел отвлекать его, как никто другой, но письма всё равно копились. Ничего страшного не произошло, обычная рутина. Шейн пролистал расписание на следующий месяц: тренировки, перелеты, примерки, чужие лица. Конвейер готовился к запуску.       Он уже собирался заблокировать экран, когда взгляд зацепился за строчку в хоккейных новостях. Сделка между «Бостонскими Медведями» и «Оттавскими Кентаврами» уже состоялась. Об обмене Алиу объявили официально. Взамен своего центрфорварда второй тройки «Медведи» получили будущий драфт-пик и молодого перспективного левого крайнего из «Кентавров», который ушел под вторым общим номером на драфте 2018 года и только что завершил сезон в Немецкой хоккейной лиге: Лука Хаас. Шейн задумчиво хмыкнул.

***

emmaleecamden: Смотрите, кого я встретила на хайкинге!!! Спасибо вам огромное, это было просто нереально круто — познакомиться с @ShaneHollanderHockeyPlayer и @IlyaRozanov81! Безумно приятно было пообщаться (хотя и мега-неожиданно), но спасибо, что разрешили сфоткаться с вами в перерыве между вашей упорной работой в @GameChangersHockeyCamp и @TheIrinaFoundation. Минутка со знаменитостями!!! Опубликовано 6 дней назад roseblanchettevixen: женщина была слишком шокирована, чтобы говорить 👀 —— Посмотреть ответы (5) amelieamelie: 🙇‍♀️🙇‍♀️ большое спасибо, Шейн Холландер —— Посмотреть ответы (5) katieledbeck: Никогда в жизни мне так сильно не хотелось пойти в поход в Онтарио, девчуль, они такие потные и брутальные, о боже мой, а-а-а-а 🤤😭 —— Посмотреть ответы (8) janellewinswinnipeg: И это прямо перед моим салатом??? Мои яичники взрываются прямо в эту секунду. ariunbat.enkhbayar: Этот пот, стекающий по шее Ильи, ха-ха, почему эта фотка длится три часа, ха-ха? almamateroffact: Я так завидую, что меня буквально трясет, когда зависть перерастает в непредумышленное убийство, заюшь, омг! @IlyaRozanov81, черкани мне в директ 😫😫 —— Посмотреть ответы (2) marylouiseoh: @IlyaRozanov81, пожалуйста, пронеси меня через весь этот лес на своей спине, как Эдвард Каллен, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, я боюсь, что иначе умру, мое состояние критическое. —— Посмотреть ответы (12) bonniegoodtime: Горячоооо fridah.rodrigues: У меня нет приличных слов, чтобы это прокомментировать. —— Посмотреть ответы (4) miss_cathysanchez: Я знаю, что Шейн гей, но это два самых прекрасных мужчины из всех существующих, и я бы все равно с радостью села ему на лицо 😍 —— Посмотреть ответы (29) aria19podcast: Матерь Божья 🔥🔥🔥 —— Посмотреть ответы (12) hollanov.obsessed: Вау, окей, то есть гетеро-девочки реально оккупировали этот пост, да, лол? delcydelco: В ответ @hollanov.obsessed Я ЗНАЮ, я думала ровно о том же!!! Я никогда не видела эту сторону интернет-фанаток, это реально завораживает, чувствую себя здесь антропологом 🕵 24babealltheway: В ответ @hollanov.obsessed омг, у меня была та же мысль, когда я читала эти комменты, ору. farahferrari05: В ответ @hollanov.obsessed Приятно знать, что гетеро-девочки такие же поехавшие, как и мы, лол. jamiecontora21: В ответ @hollanov.obsessed @farahferrari05 Окей, но вы учитывали, что я, вообще-то, стопроцентная лесбиянка, и я чувствую себя абсолютно дикой из-за этих мужчин??? Типа 👩‍❤️‍💋‍👩, но в то же время 🥵. drewsmitheswonderland: В ответ @hollanov.obsessed О, отлично, я наконец-то нашла своих людей. Мы можем, блять, поговорить о том, ПОЧЕМУ Шейн и Илья ходят в походы ОДНИ ВДВОЕМ в Онтарио в межсезонье??? Они что, живут вместе, или это для тренировок, или что????? emmaleecamden: В ответ @hollanov.obsessed Если честно, я сама без понятия, чего ожидать, лол.