Вручается Ландо Норрису. Молодец, насосал.

      Ландыш — сука. Знаете, такая прямо сучка... Его глаза только чего стоят — слишком проницательные. Прищур — абсолютно хищный, от которого никуда не денешься, даже если очень сильно захочешь. Ландо — острый на слово подстрекатель, который вечно отхватывает за свой грязный язык. Золотистая кожа, мягкие кудряшки, пухлые губы... Мне продолжать?       Норрис знает, что он ахуенный. На него смотреть и не возбудиться — грех. Особенно на вечеринках, где он пьяный, счастливый и слишком тактильный. Танцует, обжимается со всеми так, словно каждого в койку себе хочет, за что ему уже не раз и не два прилетало по его красивейшей заднице.         Оскар — полная противоположность развязной сучке. Австралиец — воплощение спокойствия и сдержанности, холодный взгляд теплых глаз иногда заставляет дыхание сбиваться к чертовой матери с привычного ритма.       Пиастри, в отличие от некоторых, не распускает руки просто так, ведь для этого есть специальные ситуации и места, явно не нуждающиеся в чужих глазах. Оскар сложен, с широкой спиной, которая чаще всего красуется с цифрой «81».         Они оба приличные люди в паддоке, но только не тогда, когда Ландо стоит на своих блядских коленях в зале, спальне, кухне, ванной и еще куче других помещений, где можно в принципе стоять на чем-то твердом, и жмется щекой к чужим бедрам, как псина, проводит руками по ногам сзади, ластится и ждет, когда Оск сломается под его ласками и начнет расстегивать ремень или приспускать штаны. Смотрит из-под опущенных ресниц, снизу вверх, будто умоляет трахнуть его рот, заставляя закатывать глаза и цепляться пальцами за икры и ляжки. Не то умоляюще, не то вызывающе. Оскар бы соврал, если бы сказал, что Ландо не подначивает его на необдуманные поступки во всех сферах жизни...         Руки Пиастри пестрят кольцами, которые слабо позвякивают от движений. Слабость… Непобедимая слабость британца. Норрис обожает до дрожи в руках, когда Оск носит украшения, а особенно когда его рука по-хозяйски скользит в волосы, по затылку и шее, перемещается на челюсть и щеку, большим пальцем проходится по нижней губе, от чего он голову выше приподнимает, покорно в глаза смотрит, и она сама оттягивается слегка, рот приоткрывается шире. Пошло, невозможно пошло, но так красиво.         Иногда у австралийца проскакивает мысль, что после кучи брифингов, медиа-дней, квалификаций, практик и прочих рабочих моментов, эта папайя ускользает из его поля зрения только для того, чтобы быстренько пройти курс «волшебного минета и глубокой глотки за 5 посещений», где ему в конце концов выдадут медальку и грамоту с надписью «Вручается Ландо Норрису. Молодец, насосал.».       Всё начинается с безобидных поцелуев, но Ландо мало. Ему всегда мало. Поцелуи становятся глубже и глубже, потом проникает язык. Он сползает ниже и ниже, будто его придавливают к земле насильно. Сначала опускается на одно колено, следом на другое, ладони ведут от талии вниз, надавливая большими пальцами. И когда эта чертова единичка начинает тихо стонать, вбирая в глотку все больше, Пиастри сдерживается, чтобы не всунуть так, чтобы тот задохнулся. Он невыносим. Он невероятен. Горячий язык скользит по своей же слюне, которая начинает капать на пол, грязно течет по подбородку, стекая ниже. Это настолько похабно, что Оскару хочется закрыть глаза тыльной стороной руки, пряча горящие щеки.   — Не прячься, Оска, — хрипит он, нагло улыбаясь, каждый раз не давая ему закрыться.         Норрису нравится видеть его таким: краснеющим, смущающимся, слишком робким. Но когда Оскар сжимает его волосы на затылке, грубо насаживая глубже, у Ландо встает так, что становится больно. Он любит его силу, его вспышки несдержанности, когда эта роль «good boy» отходит на второй план. Он любит видеть его таким изнеможденным, вытраханным, хотя кто бы говорил... И смотреть, как хмурятся брови от напряжения, в немых стонах, и сразу же поджимаются губы после.         Оск не стонет в привычном понимании. Он скулит, но звук глушится где-то в горле так, что изо рта вырываются только судорожные надрывные выдохи, похожие на букву «А» шепотом. Это красиво. Это нежно. Это, блять, правильно. Так, как должно быть и не иначе.         Ландо отстраняется с чавканьем, от языка тянется вязкая нить, тут же обрываясь. Рука скользит по члену быстро, слишком рвано, то сдавливая к концу, то слишком слабо и размашисто.       Он подставляет слегка раскрытый рот, позволяя сперме капать на язык, пока Оскар цепляется за затылок сильнее, вскидывает брови домиком, откидывает голову, жмуря глаза, загнанно дышит, чередуя рот и нос. Бедра самовольно дергаются, когда язык собирает с чувствительной головки последние белесые капли. Тело под ним тут же обмякает, его покидает напряжение. Руки Пиастри выскальзывают из волос, падая на плечи. Ноги остаточно дрожат. Ландо сам натягивает белье обратно, похлопывая Оскара по ляжке.         Норрис нахально ухмыляется, стирая слюну с подбородка рукой, поднимается, игнорируя боль от затекших конечностей, садится сверху, облизывая губы. Оск смотрит на него пару секунд, от усталости откидываясь головой на спинку дивана, но Ландо берет его за шею сзади, заставляя подняться, тут же затягивает в глубокий поцелуй, от которого нельзя уйти. Пиастри чувствует свой же вкус: солоноватый, терпкий. Это неприлично. Это грязно. Это их.   — Ты невозможно красивый, когда кончишь, — он проводит по щеке ладонью, на что Оскар невольно льнет ближе, слегка поворачивая голову. — Я тебя как будто выебал, а не отсосал.         Оскар ненавидит, как этот ублюдок выводит его из равновесия. Словами, языком, видом. Слишком, слишком, слишком. Горячо-грязно-пошло. Но злиться или сопротивляться этому было смертельно глупо. Ему нравилось, отрицать этого он бы не стал.   — Заткнись, — бурчит Пиастри, но в голосе только утомленное удовольствие.         Ландо издевается. Просто, твою мать, издевается над ним. Он садится ниже, потираясь об чересчур чувствительный член сквозь ткань. Оск втягивает воздух сквозь зубы, щуря глаза. Сучка. Норрис проводит большим пальцем по чужой шее, чувствуя, как гуляет кадык при сглатывании.   — Ты просто… - бубнит австралиец, сжимая ягодицы Ландо, пытаясь сдвинуть его хоть куда-нибудь.   — Кто? Ублюдок? Шлюха? – мурчит британец.   — Невыносимый... — заканчивает Оскар.   — Мило, Оск, но я хотел бы, чтобы ты называл вещи своими именами.   — Ебаный мудак, — фыркает Пиастри, все же сдвигая его выше, убирая болезненное давление. — Скажи еще раз, и я кончу в штаны, — шепчет в губы, завлекая в новый протяжный, сладкий поцелуй.   — Изврат.   — Тебе нравится.   Как же он, блять, прав.