Под стенами Миста

      Миструл лежит спиной к небу. Оно затянуто скоплением сгустившихся сизых облаков, налитых снегом и льдом. Крупные пушистые снежинки лениво скользят наземь, мельтеша перед глазами, мешая разглядеть чужой труп.       Флейму никогда не нравилась зима. Весь этот флёр, нагнанный праздниками по типу Рождества, скрывал хищную, равнодушную натуру самого холодного времени года: любая ошибка в такую пору стоила жизни. Почему новый год обязан был начинаться в самое тёмное, ледяное, голодное время, когда все звери борются за свою жизнь, дабы не пасть тяжёлым трупом в сугроб? Почему люди должны праздновать что-то такое, что ассоциируется с началом чего-то нового, во время отчаянных попыток выжить?       Есть в этом что-то поэтичное: начало жизни — то время, когда ты наиболее уязвим, когда ты маленький, беззащитный и тебя может убить любая случайность, и начало года — его рождение — выпадает на самый суровый период. Жизнь — постоянная борьба.       Флейма не обмануть солнечными воскресеньями, когда наст красиво блестит на солнце. Когда оно скользит по верхушкам нагих деревьев, ни разу не грея, когда подсвечивает веточки кустов, закованные в лёд до весны.       Зима может быть обманчиво доброй днём. Но ночью, когда солнце уходит за горизонт, ты остаёшься один на один с грызущим тело холодом и тьмой.       И всё живое понимает это.       Деревья сбрасывают листву, готовясь к зиме. Трупы зверей укрываются под слоем толстого снега. Животные запасаются жиром и едой ради того, чтобы пережить холода.       Цветы зимой не живут. Они не приспособлены для такого. Они не могут выдержать пронзающий холод.       Даже Мист едва справлялся с этим. Все эти голодные, ощетинившиеся, запуганные люди собрались в одном огромном комплексе зданий из чёрного камня под медной крышей с проевшей её патиной и теперь пытаются не перебить друг друга в борьбе за еду. Вышки обвиты сетью жёстких, угловатых труб, чья единственная цель — обеспечить тепло в этом холодном крае и гарантировать его обитателям, что те не умрут от обморожения в ближайшие пятнадцать минут.       Всё ради того, чтобы пережить зиму, что никогда не закончится в этих краях.       Зона накрыла Флейма спонтанно, когда он ступил на полигон. Как будто пришла сама по себе — не по зову бойца, не по щелчку пальцев, а так, когда захотела.       Будто знала, когда должна была изолировать его сознание. У Итза она тоже так делает?       В Зоне ты отбрасываешь все чувства, эмоции, тяготящие мозг, сердце и мышцы. Ты концентрируешься лишь на противнике: не на том, что он сделал, но на том, что сделает дальше — как будет дышать, как взмахнёт оружием, куда ступит для атаки.       И вот, Миструл был повержен. Убит ударом в основание черепа — в щель между незеритовым шлемом и нагрудником с отделкой из синих алмазов. Шея до сих пор кровоточила, сочилась багровым и алым: лужа растекалась под чужим телом, пачкая броню и пол, плавя снег, что лежал рядом.       Последние остатки жизни сочились из Миструла рекой. Боролись со снегом, растворяли его, окрашивали в бледно-розовый, но все усилия были тщетны перед лицом неумолимой стихии. Стойкой, бесконечной, которая не закончится никогда.       Флеймфрэгс не хотел бы жить в вечной зиме. Ему по душе тёплый ветер, качающий траву на равнинах, редкие знойные дни, чаще выпадающие на июль, чем на какой-либо другой месяц, солнце, что греет по-настоящему, а не понарошку.       И Ломеди нравилось растить цветы. Выращивать зелень в целом. Это была его стихия.       Ломеди смотрит лицом в сизое небо, когда Флейм подходит к нему. Горло, вспоротое незеритовым мечом, давно перестало кровоточить. Жёлтые глаза застелены пеленой, туманом, что отныне покрыл его склеры навсегда.       Лицо неестественно бледное: настолько, что на щеках проступают редкие веснушки. Синеватые губы слегка приоткрыты в немом крике. Правая рука намертво сжало копьё с золотым наконечником, не выпускает даже после смерти, будто это может чем-то помочь.       Будто сердце Ломеди вновь забьётся прежним ритмом. Будто его лёгкие вновь расправятся и втянут в себя воздух. Будто туман покинет золотые глаза, некогда сочившиеся жизнью, Ломеди встанет, и они навсегда сбегут из этого проклятого всеми богами места, из города-крепости под названием Мист.       Сбегут от этих железных труб. От каменных вышек и медных крыш. От дорожек из фонарей, освещающих путь в особо серые дни, когда ты не можешь увидеть даже собственную руку перед собой.       Сбегут от вечной зимы прямо в вечное лето. Куда-то, где они смогут заняться фермерством. Где Флейм сможет покормить своих собак. Где Ломеди сможет увести его на гасте в очередное приключение.       Где жизнь бьёт ключом.       Цветы не могут выжить на таком морозе. А если и смогут — их кто-нибудь сорвёт.       Ломеди всё ещё одет в незерит: никакая мелкая сошка не решилась обворовать чужой труп, пока Флейм сражался с Миструлом.       Флеймфрэгс сам выковал эти доспехи. Он сам подарил их Ломеди.       Удивительно, но Ломеди шёл незерит. Ему — щупловатому, слегка маленьком фермеру, не обросшему мышцами даже при такой тяжёлой работе со скотом и растениями, — незерит шёл больше, чем самому Флейму, чьи доспехи практически срослись с его шкурой. Броня шла Ломеди больше, чем Пэрроту, на котором она обычно выглядела нелепо из-за того, что не была подстроена должным образом под крылья; больше, чем Споуку — сплошному сгустку чернильно-чёрного, который заставлял даже незерит выглядеть светлее на своём фоне; даже больше, чем Веммбу с его пурпурными волосами — амбассадору фиолетового цвета и всех его оттенков, которому чёрный очень даже шёл.       Было что-то такое в фермере, носящем тяжёлый незерит. В контрасте между добрыми глазами, каждый раз сощуривающимися при улыбке, и прочной бронёй на груди, жужжащей от чар. В контрасте между жёлтым свитером и лиловой аурой зачарования.       Золотой лавровый венец лежит слегка поодаль: он, похоже, проехался по камню, оставив царапины на камне и следы на снегу.       Ломеди нужно забрать. Нужно забрать из зимы, из вечного холода и мерзлоты, из лап смерти.       Отдать в руки жизни, в руки весны и затем лета.       Придать земле. Не льду.       Меч, названный Пламенем, ныряет в ножны. Флейм наклоняется над трупом, тянется к сжатой в кулак руке. Стиснутое в ней копьё вытащить легче, чем казалось на первый взгляд: прошло недостаточное количество времени, чтобы трупное окоченение распространилось на все мышцы.       Флеймфрэгс замечает маленькую булаву на поясе.       Сжигатель. Сжигатель, который Флейм выбил из Венома и отдал Ломеди.       Булава, окрашенная кровью воинов Закона.       Булава, с помощью которой он и вызволил Ломеди из тюрьмы.       И где они теперь?       Флейм не задерживается на ней взглядом.       Он берёт золотое копьё в руки, внимательно осматривает. Сделано не мастером: древко какое-то шершавое, да и золото блеклое, слишком тусклое, будто его ни разу не полировали.       Оно отправляется к Флейму в инвентарь: там-то оно не затеряется.       Флеймфрэгс сгружает броню Ломеди в шалкер: побитые сапоги, нагрудник со вмятинами, которые сам Ломеди не удосужился выправить на кузнечном столе, штаны и шлем, слетевший с него, когда ему вспороли горло.       Аккуратный венок Флейм берёт с не присущей ему нежностью.       Ломеди гордился им: говорил, что это подарок от старого друга — того самого Алмазного Ока Мафии, оставившего свою булаву напоследок, которой где-то там, в Великом Океане нынче орудует Джейден. Золотой лавровый венец — остаток беззаботного прошлого, когда ещё не было никакого Закона, никакой Мафии, да даже, наверное, и Анстейбл не было.       Лишь Ломеди. И его давний друг. И венец из золота.       Крышка шалкера захлопывается с глухим стуком. Жёлтый свитер резко выделяется на фоне серого камня и розовато-белого снега. Зима в этих краях не видела жёлтого очень давно.       Без брони Ломеди кажется маленьким, щуплым. Он такой и есть: незерит придавал ему хоть какое-то подобие мощи, но здесь? Сейчас?       Имеет ли это значение?       Флейму приходится встать на колено, чтобы закинуть Ломеди на правое плечо. Глаза под повязкой внимательно осматривают округу; видят, как озлобленный народ пялится на него из-под алмазных шлемов, сверкая глаза, но не осмеливается подойти, скрывается в голубовато-сизом тумане. Похожи на ободранных собак; та псина — самая мощная из всех, — которая всеми ими потакала, которая руководила ими, внезапно померла, и они не осмеливаются напасть на того, кто её и погубил; остаётся лишь трусливо отсиживаться в тумане и выжидать.       Уменьшенный шалкер с вещами отправляется в напоясную сумку. Флейм стряхивает налетевший снег резким мотком головы, слегка поправляет Ломеди на плече, чтобы отряхнуть и его тоже — даже нежно скользит левой ладонью по копне кудрявых волос.       Поход до выхода не занимает много времени: верный конь Флейма — самый быстрый скакун на всём Анстейбл — терпеливо ждёт около небольшой трубы в арке, скорее всего, с горячей водой, ведущей на второй этаж. Он ходит туда-сюда, цокая копытами о каменную дорожку, то и дело фыркая из-за залетающих снежинок. Благо, что он укрыт тёплой чёрной попоной — иначе бы замёрз.       Им нужно убираться отсюда. Желательно, как можно скорее.       Но Флейму кажется, будто он не закончил.       Ломеди мёртв. Ему перерезали горло, словно какой-то скотине, пущенной на убой.       Зачем Флейм вообще потащил его за собой? Зачем позвал с собой на миссию Закона, прекрасно осознавая, насколько опасен Мист?       Была ли это гордыня? Была ли эта его глупая самоуверенность, не вытравленная со времён Мафии, что его мастерства хватит для защиты Ломеди от целой цивилизации?       Ломеди мёртв. Его не воскресить.       Флейму хотелось бы верить, что где-то там, на небе сидит Бог. Или Боги. Хотелось бы верить, что душа Ломеди просто покинула тело и отправилась на небеса на заслуженный отдых.       На Елисейские поля. В Элизиум.       Но это не так. Ломеди умер: умер его мозг, а значит, и сознание тоже.       То, кем был Ломеди, представлено сплетением нейронов его мозга. Скоплением клеток. И они мертвы.       Он не чувствует ничего. Будто спит. Заснул навеки.       И Флеймфрэгс тоже ничего не чувствует. Ни тошноты, ни тремора рук от кипящего гнева, ни даже горечи, сковавшей сердце. Он будто в трансе. В Зоне.       Есть лишь щемящее чувство, что это ещё не всё. Что Флейму нужно сделать что-то ещё, чтобы выйти из Зоны и, наконец, победить Миструла.       Тот слишком легко отделался. Что есть смерть в сравнении с отнятым другом? Флейму стоило сфокусироваться на Флоутисе — убить его, показать его отрубленную голову Миструлу и потом лишить последнего конечностей.       Но теперь слишком поздно: Миструл мёртв. Лежит лицом в снегу.       Флейм аккуратно кладёт труп Ломеди наземь, стараясь усадить спиной к стене — блёклые глаза бессмысленно глядят куда-то мимо. Он бросает лёгкое «охраняй» своему коню, будто тот его поймёт, а затем, развернувшись, направляется обратно к полигону.       Шаги тяжёлые. Увесистые. Будто незерит резко потяжелел в несколько раз, и Флейму приходится прилагать больше усилий, чтобы добраться до полигона.       Когда он выходит на площадку, десяток человек уже грабят труп Миструла. Толпятся вокруг него, словно дикари, стервятники, дерутся за куски незерита, за меч, золотые яблоки, даже зелья, булаву.       Флейм не кричит на них. Просто подходит ближе.       Какой-то парень, собиравший чудом не разбившиеся зелья поодаль от остальных, краем глаза замечает приближающегося Флеймфрэгса. Он тут же замирает, пальцы не успевают сомкнуться на колбе, когда ноги сами уносят подальше от центра полигона — прямо в объятья тумана, укрывающего людей Миста, будто родная мать. Жестокая, циничная мать, вырастившая обиженных сыновей и дочерей, но всегда готовая принять их в свои объятья.       Остальные, тоже заприметив Флейма, тут же отбегают подальше от трупа, словно тараканы, увидевшие свет.       Даже грозная девчонка с булавой, когтями и зубами выдранная в битве между товарищами, решает ретироваться в туман, с опаской косясь на Флейма. Её напуганные зелёные глаза — последнее, что он видит, когда та скрывается во мгле.       И вновь попрятались по щелям, словно дворовые псы. Мерзость. Флейму даже рявкать не пришлось.       Миструла обобрали полностью. Кто-то даже умудрился сорвать тёмно-синий плащ, но тело всё же никто не удосужился хотя бы перевернуть. Чтобы Миструл смотрел лицом ввысь.       Флейм не может их винить. Миструл был мудаком, каких поискать. Никто не захочет хоронить такого с достоинством.       Флеймфрэгс неряшливо хватает его за ногу. Качественные кожаные сапоги, похоже, не успели содрать за недолгое отсутствие Флейма.       И в голове мелькает идея.       Он знает, что в каком-то складе Миста есть старые, скрипучие колесницы, украденные с целью переплавить медь на нужды цивилизации. Флейм не знает, кого нужно ограбить, чтобы заполучить относительно бесполезные колесницы, но с их помощью он может осуществить свою задумку.       Бесполезную, глупую мысль. Флейм прекрасно осознаёт, что она Ломеди не вернёт. Что ничто из того, что он сделает, не воскресит его друга.       Но он всё равно это делает. Чтобы утвердить победу.       Тело Миструла шуршит по земле, когда Флейм тащит его к выходу — туда, где всё ещё ждёт его конь. Гелиос.       Он не закидывает Миструла на плечо, не несёт его так бережно, как нёс Ломеди, и, дойдя до арки, тупо отпускает чужую холодную ногу. Флейм берёт Гелиоса за поводья — тот на секунду машет мордой, противясь, не желая отходить от тёплой трубы, — и ведёт в восточное крыло Миста. Именно там находятся склады со всеми нужными запасами, чтобы цивилизация не погибла в снегах.       Склад с мусором обнаруживается достаточно быстро. В тёмном углу неряшливо брошены колесницы: слегка зеленоватые, грязные, скорее всего скрипучие. Но Флейму наплевать. Он быстро проверяет, насколько крепко прикреплены колёса, удобно ли стоять в таком кузове — параллельно находит несколько дряблых верёвок, — а затем голыми руками вытаскивает сооружение со склада.       Гелиос не противится, когда его запрягают в колесницу. Он не пугается скрежета старых колёс. И он вполне спокойно довозит Флейма обратно до арки — туда, где лежат трупы.       Ломеди приходится усадить прямо напротив ног Флейма, чтобы придерживать его во время езды.       Ноги Миструла Флеймфрэгс связывает крепким узлом. Другой конец верёвки он завязывает на поручне кузова, который можно полностью обхватить ладонью,       Гелиос с радостью стартует, когда Флейм резко бьёт вожжами. Скакун меткой стрелой вылетает из арки, чуть ли не радостно тормоша копытами налетевший белый снег. Холодный ветер бьёт в лицо, ерошит дреды Флейма, острым языком облизывает щёки и шею, не скрытую тёплым незеритом.       Он слышит топот Гелиоса. Слышит шуршание трупа Миструла о снег, слышит свист холодного ветра в ушах, но перед глазами стоит лишь непроглядный туман.       Флеймфрэгс сворачивает вправо, ведя Гелиоса вдоль стен Миста. Повозка гремит, скрепит, иногда подскакивает на не пойми откуда взявшихся кочках, а Флейм с силой впивается в вожжи и вдавливает ноги в пол, чтобы Ломеди не слетел с колесницы.       Краем глаза — прямо на городских стенах — Флейм видит людей.       Озлобленный люд смотрит на него в ужасе. Некоторые стоят на месте, другие следуют по стенам, прямо за Флеймом, будто не могут поверить в то, что видят.       Их лидер — их бравый лидер, владевший булавой и элитрами, что одновременно и охранял их, и сам же и изничтожал, — униженно плетётся за быстрой колесницей. Кровь из горла разбрызгивается по округе, оставляя алеющий след, очерчивая круг вдоль стен Миста.       Флеймфрэгс просто смотрит вперёд. Иногда сворачивает вправо, чтобы продолжать ехать вдоль стен. Уши улавливают свист трупа Миструла, когда его слишком сильно заносит влево.       В голове пустота. Зона занимает всё сознание. Ему не до чувств.       Труп Ломеди прямо рядом с ним. И Флеймфрэгс не чувствует ничего, потому что просто оказался не готов к такому.       Точно ли это от Зоны?       Дряблая верёвка рвётся, едва Флейм в последний раз разворачивает Гелиоса вправо.       Они не успевают доехать до арки: вместо этого тело Миструла жалко катится куда-то в снег от крепостных стен, пару раз глухо стукаясь о твёрдую почву. Флейм на ходу замечает, что чужое чёрное лицо с некогда сияющими льдисто-синими глазами покрыто сплошным багрово-красным и припудрено свежим снегом.       Флеймфрэгс тормозит Гелиоса прямо у арки, быстро спрыгивает с колесницы и отвязывает от неё коня. Достаточно наигрались.       Под цепкими взглядами людей Миста Флейм загружает труп Ломеди на Гелиоса и садится следом.       Флейм это замечает, но не реагирует: ему всё равно.       Сейчас важнее добраться до тёплых биомов. До тех мест, где сейчас благоухают цветы.       Придать Ломеди земле гораздо важнее любых угрожающих слов, которые Флейм собирается сказать.       Гелиос отбегает на достаточное расстояние от Миста, чтобы Зона, наконец, спала. Оголила чувства Флейма, позволила им нахлынуть на него, словно цунами, позволила рукам задрожать от гнева и горечи, а желудку скрутиться в ужасе.       И тогда к горлу подкатывает тошнота.