i`m only yours

Университет всегда казался Джерарду серым, холодным лабиринтом, где каждый день высасывал из него последние капли света и надежды. Высокие сводчатые потолки давили на плечи, словно могильные плиты, готовые в любой момент рухнуть и раздавить его окончательно. Бесконечные коридоры с потёртым, потрескавшимся линолеумом скрипели под ногами, будто шептали ему обвинения в собственной никчёмности. Запах пыльных учебников, прогорклого дешёвого кофе из автомата и застарелого пота после хоккейных тренировок смешивался в густую, удушливую вонь, от которой желудок сжимался и хотелось блевать прямо на пол. На третьем курсе факультета искусств Джерард Уэй уже давно находился в состоянии глубокого, вязкого подавления. Тяжёлая депрессия обволакивала его, как мокрое, холодное одеяло, пропитанное тоской — она не давала дышать полной грудью, заставляла каждое движение ощущаться тяжёлым и бессмысленным. Длинные чёрные волосы постоянно падали на лицо, скрывая большие, испуганные зелёные глаза, полные усталой, бездонной пустоты. В них не было ни искры, только тихая мольба о том, чтобы мир наконец оставил его в покое… или, наоборот, чтобы кто-то наконец заметил и сломал окончательно. Чёрное худи, висевшее на два размера больше на его худых, сутулых плечах, казалось бронёй, которая на самом деле только подчёркивала его уязвимость. Старые джинсы болтались мешком, а в ушах вечно играл плейлист с мрачными, тягучими мелодиями. В руках — потрёпанный блокнот с загнутыми уголками страниц. Там он рисовал свои мрачные комиксы: монстров с острыми клыками, пожирающих одинокие, дрожащие души; пустые коридоры, где фигуры медленно растворялись в чернильной темноте; и иногда — силуэты с хищными ухмылками, от которых у Джерарда странно, болезненно сжималось внизу живота. Эти рисунки были его единственным убежищем и одновременно ловушкой. Джи почти не разговаривал на парах. Сидел в самом дальнем углу аудитории, опустив голову так низко, что волосы закрывали почти всё лицо, и молился про себя, чтобы его не заметили. Но его уже давно заметили. И это внимание, вместо того чтобы пугать до дрожи, начало вызывать в нём странную, тёмную, болезненную тягу — смесь ужаса и странного, запретного предвкушения. Его младший брат Майки, учившийся на втором курсе, вместо того чтобы хоть немного защитить старшего, стал одним из главных подстрекателей. Высокий, худой, с вечной лёгкой, почти невинной улыбкой на лице, Майки быстро влился в компанию Фрэнка Айеро и чувствовал себя там как рыба в воде. Фрэнк… При одном мысленном упоминании этого имени у Джерарда внутри всё переворачивалось, сердце начинало колотиться тяжело и часто, а в животе разливалась горячая, предательская теплота. Невысокий, но крепкий, сбитый парень с коротко стриженными волосами, татуировками, агрессивно выползающими из-под воротника и рукавов, и этой наглой, хищной ухмылкой, от которой по спине пробегали мурашки — смесь ледяного страха и чего-то тёмного, запретного, почти сладкого. Его свора — Рэй, Боб, Майки и ещё пара громил из хоккейной команды ходила за ним хвостом, хохоча над каждой его шуткой. Все знали — Майки брат того самого тихого фрика Джерарда. И это делало травлю особенно сладкой для них. — Мой братик — полный неудачник, — громко рассказывал Майки на перекурах во дворе, хлопая Фрэнка по плечу. — Дома сидит, рисует своих уродцев и дрочит на комиксы. Делайте с ним что хотите, он даже не пикнет. Никогда этот сопляк не мог защитить себя. Фрэнк тогда только криво улыбался, медленно затягиваясь сигаретой, и его тёмный взгляд скользил по Джерарду, который прятался за углом здания. Джерард чувствовал этот взгляд кожей — он обжигал, проникал под худи, заставлял сердце биться чаще, а дыхание — сбиваться. «Почему я не ухожу? Почему стою здесь и жду, когда он снова подойдёт ближе? Почему эта теплота внизу живота становится сильнее с каждым разом?» Дома у семьи Уэев царил настоящий ад. Отец почти каждый вечер напивался до скотского состояния и орал на всех, мать устраивала истеричные скандалы, обвиняя сыновей в том, что они «испортили ей жизнь». В этой атмосфере постоянного крика и взаимной ненависти Джерард уже давно начал резать себя — тонкие, аккуратные порезы на предплечьях прятались под длинными рукавами. Он делал это в ванной поздно ночью, когда внутренняя боль становилась невыносимой. Кровь успокаивала, давала иллюзию контроля в мире где всё рушилось. Но теперь, после встреч с Фрэнком, порезы становились глубже, длиннее, отчаяннее. Он резал и думал только о нём — о его сильных руках, о грубом голосе, о той боли, которую он приносил и которая, как ни странно, делала Джерарда живым. Всё началось относительно безобидно, но очень быстро переросло в тяжёлую, разрушительную зависимость. Сначала Фрэнк просто толкал Джерарда в коридоре. — Ой, прости, Джи-и, — протягивал Фрэнк с издёвкой, нарочито растягивая слог, чтобы все вокруг слышали, и громко смеялся, когда Джерард ронял блокнот и карандаши. — Опять свои порно-комиксы рисуешь? Покажи, может, там я нарисован? Компания взрывалась хохотом. Джерард молча собирал вещи дрожащими руками, краснея до самых кончиков ушей от жгучего стыда. Но внутри, помимо этого стыда, который обжигал щёки и грудь, шевелилось что-то ещё — тёмное, неправильное. «Он посмотрел на меня. Он заметил меня. Только меня.» Потом стало жёстче. В конце коридора Фрэнк внезапно схватил его за длинные волосы, резко дёрнул вверх и прижал спиной к холодной стене. — Смотрите-ка, Уэй опять ползёт, как червяк, — рычал Фрэнк, дыша в лицо сигаретами и мятной жвачкой. — Что, сегодня нарисовал, как тебя ебут? Майки стоял рядом, снимал на телефон и посмеивался. Фрэнк ударил коленом в живот — не слишком сильно, но достаточно, чтобы Джерард согнулся пополам, хватая ртом воздух. Лёжа на холодном полу, чувствуя боль в рёбрах, Джерард думал.. «Он прикоснулся ко мне. Только ко мне. Его руки на мне…» Каждый раз, когда Фрэнк исчезал хотя бы на день или два — уезжал на игру, просто игнорировал его — Джерард впадал в тяжелейшую апатию. Он сидел в своей комнате часами, уставившись в одну точку на стене, не в силах даже взять в руки карандаш. А когда всё-таки рисовал, то только его: Фрэнка с хищной ухмылкой, Фрэнка с кровью на костяшках, Фрэнка, который смотрит сверху вниз с полным отвращением в глазах. Руки дрожали, в груди ныло так, будто кто-то вырывал сердце. «Где он? Почему не приходит? Я же ничего без него не стою. Пустой. Мёртвый внутри.» Он резал себя глубже, чем обычно, представляя, как Фрэнк увидит свежие, кровоточащие шрамы. Эта мысль вызывала одновременно отвращение к себе и странное, пульсирующее возбуждение. Однажды после лекций его грубо затащили в дальнюю кабинку инвалидного туалета. Майки остался снаружи «на шухере». Фрэнк запер дверь с тяжёлым щелчком. — Раздевайся. Джерард дрожал всем телом от страха и какого-то извращённого предвкушения, но послушно, дрожащими руками стянул худи, джинсы, трусы. Стоял полностью голый, пытаясь прикрыться ладонями, с хорошо видимыми свежими порезами на предплечьях. Фрэнк смотрел на него сверху вниз с хищной, довольной ухмылкой, которая заставляла сердце Джерарда биться где-то в горле. — На колени, шлюха. Фрэнк схватил его за волосы, больно дёрнул и втолкнул толстый, уже твёрдый член глубоко в рот. Жёсткие, безжалостные толчки, головка упиралась в горло, вызывая мучительные рвотные позывы. Слюни текли по подбородку, капали на грудь. Джерард давился, слёзы жгли глаза, но внутри, в самой глубине сломанной души, разгорался странный, тёмный огонь желания. «Он использует меня. Я ему нужен. Только я могу так его удовлетворить.» Когда Фрэнк наконец кончил мощными толчками прямо в горло, приказав глотать каждую каплю, Джерард подчинился, чувствуя солёный, вязкий вкус и странное, унизительное удовлетворение. Потом Фрэнк грубо развернул его лицом к холодной плитке, плюнул на свой член и на сжатое отверстие. Растянул сначала двумя пальцами, потом тремя — резко, безжалостно, крутил ими, задевая простату. Джерард всхлипывал от жгучей боли, но его собственный член предательски встал, пульсируя. Фрэнк засмеялся низко и грязно: — Смотри-ка, тебе нравится, шлюшка. Один мощный толчок — и Фрэнк вошёл до самого основания. Боль была раздирающей, обжигающей, будто внутри рвали раскалённым ножом. Джерард закричал, но Фрэнк зажал ему рот ладонью и начал яростно, глубоко долбить. Каждый удар отзывался в голове Джерарда одной и той же мыслью.. «Больше. Ломай меня сильнее. Не останавливайся. Я хочу чувствовать, что ты владеешь мной полностью.» Фрэнк шептал грязные, унизительные слова прямо в ухо, кусал шею до крови, шлёпал по бёдрам. Когда он кончил глубоко внутри, заливая горячим семенем, Джерард сам, против воли, излился на холодный пол, дрожа всем телом от унизительного, стыдного оргазма. После этого Фрэнк просто ушёл. Джерард едва дошёл домой, чувствуя, как сперма продолжает вытекать по бёдрам, пачкая одежду, а тело ноет от каждого шага. В комнате он лег на кровать, прижал руку к животу, где ещё ощущался отпечаток Фрэнка, и долго лежал, закрыв глаза. «Когда он вернётся? Я хочу, чтобы он вернулся. Хочу, чтобы он ломал меня дальше, сильнее, пока от меня ничего не останется.» Только потом пришла истерика — громкие, надрывные рыдания, крики в подушку, новые глубокие порезы. Он ненавидел себя за то, что кончил, за то, что тело предало его, но ещё сильнее ненавидел себя за то, что уже жаждал следующего раза с болезненной, отчаянной силой. С того дня всё стало систематичным кошмаром и одновременно единственным смыслом жизни. Когда Фрэнка не было рядом, Джерард буквально убивался по нему. Сидел часами у окна, глядя на пустой двор, рисовал его лицо снова и снова в блокноте, трогал пальцами синяки на шее и бёдрах, чувствуя, как от этих воспоминаний внутри всё сжимается от желания. «Без него я пустой. Мёртвая оболочка. Он единственный, кто делает меня живым, кто заставляет чувствовать хоть что-то.» Нездоровая привязанность росла, как раковая опухоль, пожирая его изнутри. Он начал специально провоцировать — медленно идти по коридору, специально попадаться на глаза, смотреть на Фрэнка дольше, чем следовало. Внутри шептал, как молитву.. «Приди. Унижай меня. Ломай. Я хочу чувствовать, что принадлежу тебе целиком.» Майки приводил Фрэнка домой. Родители, погружённые в свои скандалы и алкоголь, ничего не замечали. В комнате Фрэнк привязывал его его же ремнём к спинке кровати и резко входил без всякой подготовки. Джерард кричал от обжигающей боли, но уже через несколько толчков начинал стонать хрипло: — Н-нравится… Фрэнк, пожалуйста… глубже… сильнее… После каждого такого раза накатывала тяжёлая, разрушительная истерика. Он плакал навзрыд, бил кулаками по матрасу, царапал кожу до крови, резал руки и шептал сквозь слёзы, что лучше умереть. Но когда Фрэнк иногда оставался, крепко обнимал его хрупкое, дрожащее тело, гладил по длинным волосам и шептал почти нежно: «Тише, тише. Ты мой», Джерард цеплялся за него изо всех сил, как утопающий за последний обломок. Эти редкие моменты «нежности» были самым страшным ядом — они проникали глубже всего и заставляли его верить, что это и есть любовь. Однажды Фрэнк после особенно жёсткого секса начал одеваться и холодно бросил, что ему надоело. Джерард сломался мгновенно и полностью. Упал на колени, обхватил его ноги дрожащими руками, рыдая так сильно, что едва мог дышать, захлёбываясь слезами и соплями: — Нет! Пожалуйста, не уходи! Я сделаю абсолютно всё! Буду твоей шлюхой, сосать на коленях перед твоими друзьями, терпеть любые унижения и боль! Я люблю тебя, я умру без тебя!.. Фрэнк улыбался, гладил его по волосам и заставлял повторять самые грязные, унизительные признания снова и снова. Джерард целовал его ноги, руки, всё, до чего мог дотянуться, плакал и чувствовал странное, глубокое облегчение. «Он остаётся. Будет ломать меня дальше. Именно этого я и хочу больше всего на свете.» Прошёл месяц. Однажды вечером, обнимая хрупкое, покрытое синяками и укусами тело Джерарда и затягиваясь сигаретой, Фрэнк неожиданно сказал: — Будешь моим парнем. По настоящему. Джерард долго смотрел на него мокрыми от слёз глазами, потом медленно кивнул и прошептал дрожащим, сломленным голосом: — Да… Я согласен, Фрэнк. Только никогда не уходи. Я люблю тебя. Правда люблю.. Сильно. В ту ночь Фрэнк трахал его особенно долго, чувственно и жёстко, заставляя повторять «я твой» и «прошу никогда не уходи» между стонами боли и стыдного удовольствия. Джерард кончал, плакал и в самой глубине души молил «Продолжай. Ломай меня. Без этого я исчезну навсегда.» Теперь Джерард жил в этом болезненном, тёмном раю зависимости. Когда Фрэнка не было — тосковал до физической боли, резал себя, рисовал его, ждал с отчаянной жаждой. Когда он приходил — подчинялся полностью, чувствуя, как внутри ломается последнее, и желая, чтобы это продолжалось вечно. В неблагополучном, кричащем доме он нашёл свою единственную опору — в руках человека, который его полностью сломал. И он уже не хотел ничего другого. Джи знал, что Фрэнк — его палач и единственная любовь. Знал, что никогда не выберется. Каждый день он умирал чуть больше, но продолжал цепляться за эту жестокую руку, которая его душила. В этом мире не было спасения. Только бесконечная, глубокая, чёрная безысходность. И Джерард уже не хотел ничего другого.