волосы

              — у тебя волосы так сильно отросли, — вслух замечает зандик, проводя своими пальцами, привыкшими держать скальпель или что побольше — пострашнее, — по несколько спутанным сейчас, к концу дня, но все равно достаточно мягким волосам феофана, потому что он, стоит заметить, хорошо за ними ухаживает, не жалея на них никаких своих средств, и пытается распутать их так, без расчески, и при этом не причинить ему боли. это достаточно щепетильное дело, требующее от зандика осторожности, которой он с настоящими, живыми людьми, к которым не надо заглядывать внутрь, чтобы узнать получше, пока только учится.        — да? — кажется, искренне удивляется феофан, словно сам этого никак не замечал, практически не шевелясь в руках, в которые он доверил, наверное, самое драгоценное, что у него только было — так думается зандику, — и речь идет почти что даже не о волосах. — что же, значит, мне пора стричься.        эта идея зандику отчего-то не нравится. он не успевает обдумать свои следующие слова, как они сами вырываются из его рта, не давая феофану даже дотянуться до ручки ящика в своем столе, в котором, как ему известно, хранятся прочие канцелярские принадлежности.        — не стриги их, — а потом, поняв, что и как он только что ляпнул, зандик хмурится, убирая, одергивая почти что свои руки, как будто он совсем тут не при делах. он до сих пор чувствует фантомную шелковую гладкость чужих волос на кончиках своих пальцев. не зная, куда теперь деть свои руки, зандик кладет их на спинку стула, на котором сидит феофан, но старается его не касаться, хоть и это очень тяжело, и решается добавить, пусть и куда тише, почти что шепотом, словно кто-то может их здесь, в кабинете феофана, подслушать: — тебе и так... очень идет. с такими волосами.        феофан молчит, и эта тишина зандику не нравится еще больше. он уже почти что собирается извиниться за собственный порыв, но феофан вдруг кладет перьевую ручку, которой он, вчитываясь в каждое слово, подписывал до этого документы, на стол и медленно оборачивается на него.        в его взгляде нет никакой злобы, никакого осуждения, которые зандик так ожидает в нем встретить.        — хорошо, — на удивление легко соглашается феофан, словно и не раздумывал над этим ни секунды, сверкая уставшими, но такими теплыми глазами из-под тонкой оправы своих очков. зандик не выдерживает зрительного контакта с таким мягким, любящим взглядом снизу вверх, а потому отводит свои глаза в сторону, заставляя феофана над этим глухо посмеяться, прервавшись вдруг на сухой пугающий кашель, который стал тревожить его все чаще и чаще. только услышав его, зандик, наконец, кладет руки ему на плечи, заглядывая в чужое перекошенное от мучительного кашля лицо. как только приступ стихает, феофан спешит его успокоить, протянув к его лицу свою тонкую, бледную руку: — все... хорошо. не переживай обо мне из-за какого-то такого пустяка лишний раз, дорогой зандик. ты легко можешь заменить мои легкие на новые вновь, но кто же заменит тебе твое истрадавшееся по мне сердце?        у зандика есть ответ на этот вопрос, но он знает, что феофану он нисколько не понравится.        а еще, несмотря на свой непростой характер, зандик никак не может спорить с феофаном. с кем угодно может — но не с ним.        он вздыхает, теснее прижимаясь своей щекой к ладони феофана, словно пытается впитать все ее тепло, пусть и такое слабое, в свою кожу.        — ...и как всегда ты прав, — словно бы нехотя признает он, нерешительно переведя на лицо феофана свой взгляд.        — и как всегда я прав, да, — не без свойственного ему довольства, почти кошачьего, подтверждает, повторяя за зандиком, он.