Билет в два направления

Съёмки шли по плотному графику. Восемнадцать дней на шесть серий — это означало, что каждый час был расписан, каждое свободное мгновение уходило на репетиции или грим. Но несмотря на это, у Форта и Джема находилось время, чтобы побыть вдвоём. Это никогда не планировалось. Просто так выходило. Они вместе пили кофе на заднем дворе старой школы, когда выдавался перерыв. Вдвоём репетировали сложные сцены после того, как съёмочная группа расходилась. И как-то само собой получилось, что Форт начал ждать этих моментов. Он ждал, когда Джем сядет рядом, когда их плечи случайно соприкоснутся, когда тот скажет что-то тихое и смешное — не для всех, только для Форта. На седьмой день снимали сцену в церкви. Танрак пришёл молиться после того, как впервые осознал свои чувства к Барту. В сценарии это был ключевой момент — момент, когда герой понимает, что любовь, которую он чувствует, не укладывается в рамки, которые ему навязали. Режиссёр хотел, чтобы Форт показал этот момент как можно более сдержанно. «Танрак не кричит о своей боли, — объяснял он. — Он задыхается в тишине. Он просит Бога о помощи, но так тихо, что никто, кроме самого Бога, не должен услышать». — Мотор! Форт опустился на колени перед алтарём. Церковь была почти настоящей — реквизиторы постарались: старые свечи, выцветшие фрески, запах ладана, смешанный с запахом старого дерева. Форт закрыл глаза и попытался стать Танраком. Мальчиком, который потерял родителей и нашёл Бога. Мальчиком, который молился каждый вечер о том, чтобы быть хорошим, правильным, достойным. Мальчиком, который вдруг понял, что его сердце бьётся быстрее не перед распятием, а перед другим мальчиком — с кривой усмешкой и печальными глазами. «Господи, — начал Форт, и голос его дрогнул, — я не знаю, что со мной происходит. Я стараюсь быть послушным, я молюсь каждый день, я делаю всё, как ты велишь. Но почему тогда… почему тогда я не могу перестать думать о нём? Почему каждый раз, когда он смотрит на меня, я чувствую, что…» Форт замолчал. В этом месте сценария Танрак не договаривает. Он просто сжимает чётки так сильно, что они впиваются в ладонь, и склоняет голову. В этот момент камера берёт крупный план его лица, на котором нет слёз, но есть такая глубокая, такая тихая боль, что зритель сам чувствует её в груди. — Стоп! — крикнул режиссёр. — Форт, это было потрясающе. Лучший дубль. Форт открыл глаза. Он не заметил, как накатили слёзы — они просто были, тёплые и солёные, на щеках. Он поднялся с колен и увидел Джеминая, стоявшего в проходе между рядами. Тот смотрел на него странно — не как актёр на актёра, не как коллега на коллегу. В его взгляде было что-то настолько личное, что Форту захотелось спрятаться. Джем подошёл ближе, когда съёмочная группа разошлась готовить следующий кадр. — Ты плакал по-настоящему, — сказал он тихо. — Это моя работа. — Нет, — Джем покачал головой. — Это не была работа. Ты плакал, потому что чувствуешь то же, что и Танрак. Форт хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что Джеминай был прав. Он чувствовал. Он чувствовал это уже несколько недель — с того самого дня на читке, когда Джеминай впервые посмотрел на него так, что внутри всё перевернулось. — Джем, — начал Форт, но не закончил. — Не надо, — перебил Джеминай. — Не сейчас. Не здесь. Он оглянулся — вокруг были люди, камеры, софиты, вечный шум съёмочной площадки. Никакой приватности. Никакого права на правду. — После съёмок, — сказал Джеминай. — Поговорим после. И ушёл, оставив Форта стоять посреди декораций церкви, всё ещё в костюме Танрака, всё ещё с солёными дорожками на щеках. И Форт вдруг понял, что ему страшно не от того, что Джеминай может сказать что-то, что перевернёт его мир. Ему страшно от того, что он сам готов услышать это.