Осознанный выбор

***

Первый день семестра встретил Юнги мерзким, затяжным осенним дождём, который превратил столичные дороги в сплошную пробку. Паркуя чёрный седан у старого, обвитого пожелтевшим плющом здания университета искусств, он заглушил мотор и пару минут просто сидел в тишине. Юнги чувствовал себя настоящим ссыльным. Вместо привычной ночной студии, где всё было подчинено звуку и его правилам, ему предстояло трижды в неделю таскаться сюда к девяти утра. Чёрная водолазка и массивная кожаная куртка были для него надёжной защитой, за которой он умело скрывал своё тихое раздражение и полное нежелание находиться здесь. В потоковой аудитории было шумно и душно. Пахло дешёвым сладким парфюмом, химическим кофе из коридорного автомата и той самой беззаботной молодостью, что била через край ключом, которого Юнги, казалось, не чувствовал уже лет десять, погрузившись в бизнес, контракты и бесконечные релизы. Стоило ему войти, как гул в зале начал стремительно стихать. Студенты моментально считали его тяжёлый, холодный взгляд и плотный шлейф запаха доминантного альфы — горького кофе и кедрового дыма. Юнги прошёл к кафедре, с глухим стуком бросил на полированное дерево сумку с ноутбуком и медленно обвёл взглядом амфитеатр рядов. — Меня зовут Мин Юнги. Я заменяю профессора Кима, — его низкий, слегка хриплый голос разнёсся под потолком, заставляя замолчать даже тех, кто сидел в самом конце. — Сразу предупреждаю: Магии не будет, если вы рассчитываете на лёгкий зачёт «для галочки» — вы не по адресу. Поблажек не будет. Он открыл силлабус и начал сухо, монотонно зачитывать требования к курсу, графики сдачи работ и критерии оценивания. Студенты замолкли, кто-то с досадой зашуршал ручками, пока взгляд Юнги, скользивший по лицам, на миг не остановился на последнем ряду у окна. Там сидел омега. Огромное, безразмерное серое худи практически полностью скрывало его фигуру, а из-под глубокого капюшона выбивались белые, как первый снег, волосы. Омега даже не поднял головы, когда Юнги говорил. Он целиком погрузился в экран ноутбука, лихорадочно набирая какой-то текст, и, казалось, изо всех сил пытался слиться со стеной, стать незаметным. Но больше всего Юнги удивило то, что от парня не исходило вообще никакого запаха. А ведь Юнги умел различать ароматы — это был настоящий обонятельный вакуум, в котором едва пробивался лишь глухой, стерильный, почти медицинский запах аптечных блокаторов в ударной дозе. «Хорошо, — отстранённо подумал Юнги, переводя взгляд обратно на силлабус. — Хотя бы этот тихий. Не будет доставать глупыми вопросами ради оценок». Он перевернул страницу конспекта, возвращаясь к сухой теории. На самом заднем ряду Чимин судорожно сжимал пальцами пластиковый край клавиатуры, чувствуя, как внутри всё сковывает знакомый, липкий холод. Когда в аудиторию вошёл новый преподаватель, его запах ударил первым — кедр, крепкий кофе и едва уловимый сигаретный дым. Тяжёлый и густой, слишком напоминающий тот, от которого Чимин когда-то задыхался в четырёх стенах, теряя право на своё «я». Сердце Чимина забилось где-то в самом горле, мешая сделать нормальный вдох. Прошлое, которое он так отчаянно пытался закопать, услужливо подсунуло перед глазами чёткую картинку: Минхо с тихим щелчком запирает входную дверь на ключ, его обманчиво спокойный, контролирующий голос: «Ты сегодня никуда не пойдёшь, Чимини», и этот удушающий запах чужой собственности, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Чимин судорожно выдохнул сквозь зубы, заставляя себя прийти в себя. «Спокойно, это всего лишь университет. Двойная доза таблеток надёжно действует, он тебя не заметит. Просто тихо просидишь этот курс в семестре для галочки и уйдёшь.». Он уткнулся в экран, делая вид, что усердно конспектирует вводную лекцию, и стараясь даже не дышать в сторону кафедры.

***

Следующие две недели прошли для них обоих как под копирку, превратившись в монотонную рутину. Юнги приезжал ровно за пятнадцать минут до звонка, паркуя свой неизменный чёрный седан на одном и том же месте, читал лекцию строго по таймингу и уезжал сразу же, как только объявлял конец пары. Студенты для него оставались безликой серой массой, скучной академической нагрузкой, которую нужно было просто отбыть ради проигранного Намджуну пари. Чимин всегда приходил заранее, занимал своё место на задней парте у окна, включал диктофон на телефоне, а сам, не поднимая головы, перерисовывал макеты и шрифты для своего основного дизайн-проекта. За все эти дни они ни разу не встретились глазами. Юнги видел на галёрке только склонённую макушку белых волос, которая никогда не шевелилась и не привлекала к себе внимания, и каждый раз мысленно ставил галочку: «Сидит тихо — и ладно». Чимин же постоянно слышал его голос. Низкий, спокойный, абсолютно лишённый преподавательского пафоса или желания казаться важным. И каждый раз Чимин ловил себя на том, что на секунду замирает, прислушиваясь. Этот альфа… не вёл себя как типичный доминантный альфа. В его интонациях не было подсознательного желания подчинить, сломать чужую волю или заставить смотреть на себя. Юнги просто делился сухой, но качественной информацией, которую усталый, но знающий своё дело голос профессионала произносил по привычке. «Может, ему просто абсолютно всё равно на нас, — думал Чимин, аккуратно выводя очередной графический элемент под ровный голос профессора. — И это к лучшему».

***

На третьей неделе Юнги попросил группу принести индивидуальные проекты — концепцию продвижения для вымышленного артиста. Это было первое практическое задание семестра, он не ожидал ничего особенного. Сидя за преподавательским столом под монотонный шум дождя за окном, он лениво пролистывал стопку сданных работ. Всё было предсказуемо до зубовного скрежета. Типичные, шаблонные поп-заготовки, словно списанные из дешёвых журналов: очередная поп-дива с разбитым сердцем, которая поёт слезливые баллады, или бойз-бэнд из парней, мечтающих вернуть бывших. Юнги морщился, листая страницу за страницей, пока не дошёл до самого низа стопки. «Пак Чимин. Факультет дизайна. Третий курс.» «Концепция: Артист-призрак, полная анонимность: ни лица, ни имени. Музыка — единственное, что говорит за него. В клипах и на сцене он всегда стоит спиной к камере, скрытый тенью или глубоким капюшоном. Мы не знаем, кто он, потому что он сам не хочет знать нас. Его капюшон — это граница между внутренним миром и агрессивной реальностью. Настоящая свобода — это когда никто не может коснуться тебя. Свобода быть собой, не оглядываясь на чужое одобрение и не боясь осуждения за ошибки. Он стряхивает с себя груз прошлого, оставляя лишь чистую энергию ритма и слов. Это побег из клетки, где клетка — его собственное отражение в зеркале славы. Когда тебя не замечают — никто не сможет причинить тебе боль. За каждым таким выбором стоит травма или усталость от пристального внимания. Он знает, что любовь толпы переменчива, а ненависть слишком липкая. Спрятавшись, он обретает абсолютную тишину в шумном мире. Больше никто не увидит его слез, и никто не заставит его улыбаться на камеру». Юнги перечитал текст трижды. В этих строках не было продюсерского расчёта, но в них была пугающая, оголённая искренность. Мин медленно поднял глаза от листа и нашёл взглядом излюбленную галёрку у окна. Чимин сегодня сидел неподвижно, подперев подбородок ладонью, и смотрел на блеклый осенний пейзаж. В чистом отражении оконного стекла Юнги отчётливо увидел его лицо. Слишком бледное, с тёмными, залегшими тенями под глазами. Слишком уставшее и закрытое для девятнадцати лет. — Пак Чимин, подойдите к кафедре, — ровно, разбивая тишину, произнёс Юнги. Гул в аудитории мгновенно смолк, тишина стала плотной, почти осязаемой. Чимин заметно вздрогнул, словно его выдернули из тяжёлого сна. Он медленно поднялся со своего места и пошёл вниз между рядами амфитеатра. Было видно, что каждый шаг давался ему с трудом — омега буквально заставлял себя приближаться к источающему тяжёлую уверенность профессору. Когда Чимин остановился напротив стола, Юнги внезапно почувствовал слабый, почти неуловимый шлейф, пробившийся сквозь глухую химическую стену. Это было что-то очень сладкое, кондитерское, намертво приглушённое блокаторами, но отчаянно живое. — Ваша работа, — Юнги небрежно бросил перед ним распечатанный лист. — Всего три абзаца. Пак, где анализ целевой аудитории? Где маркетинговая стратегия? Где хотя бы примерный бюджет для запуска «призрака»? Чимин сразу опустил глаза, избегая прямого взгляда. Его пальцы на секунду показались из рукавов и мелко задрожали, он тут же спрятал их обратно в безразмерную серую ткань худи. — Я думал… концепция в данном случае важнее, — тихо ответил он. — Концепция без стратегии — это просто творческий каприз, — отрезал Юнги, скрестив руки на груди. — Вы пришли в этот университет учиться бизнесу или заниматься пустым самовыражением? По средним рядам пробежал тихий, ехидный смешок однокурсников. Чимин едва заметно сжал челюсть, его побелевшие губы дрогнули. Он протянул руку и резко забрал свой лист со стола. — Я понял, переделаю… — тихо прошептал Чимин. — Переделайте, жду готовую работу в пятницу, — Юнги потянулся к следующей папке. — И без лишней лирики, Пак, мне нужны сухие цифры. Чимин круто развернулся и быстро пошёл обратно к своей парте. Кончики пальцев заметно дрожали — от жгучей обиды, внезапной злости и дикого, необъяснимого страха. Потому что Юнги попал в самую точку, тот не просто раскритиковал его проект — он заглянул туда, куда Чимин никого не пускал. Чимин ведь действительно написал не бизнес-стратегию. Он выплеснул на бумагу то, о чём молчал годами после Минхо. Свою самую сокровенную, выстраданную мечту — стать невидимым, чтобы защититься. «Он это увидел, — панически думал Чимин, садясь на место и пряча лицо в ладонях. — Он понял меня без слов, и это оказалось страшнее любого крика или запрета.» Юнги провожал его белую макушку долгим взглядом. Профессиональный цинизм на секунду дал сбой, и Мин не мог отделаться от навязчивой мысли: «Странный омега, что, чёрт возьми, с ним не так?» Но уже в следующий миг он жёстко одёрнул себя, открывая ведомость посещаемости.«Не вмешивайся, Мин. Это не твоё дело, отучишь семестр — и будешь свободен».

***

Это случилось в середине четвёртой недели семестра. У Чимина окончательно сбился график приёма блокаторов. На факультете дизайна разом навалили гору промежуточных дедлайнов, он не спал двое суток, а утром банально проспал утреннюю дозу. Чимин запихнул таблетку в рот уже на бегу, прямо в переполненном автобусе, но истощённый организм просто не успел усвоить химию вовремя. Подавители не включились на полную мощность. Он на полной скорости нёсся по коридору третьего этажа, отчаянно боясь опоздать на пару. Чимин пролетел мимо дверей преподавательской, даже не заметив, как за его спиной в душном воздухе кампуса проскользнул тонкий, едва заметный шлейф. Ваниль, карамель и спелая земляника. Почти призрачный, невесомый аромат, но до одури, до судорог в горле сладкий. Мин Юнги как раз выходил из двери преподавательской с чашкой крепкого американо в руке. Запах настиг его мгновенно. Юнги замер на пороге. На мгновение, всего одну короткую, безумную секунду, его инстинкты вспыхнули, заставляя тут же обернуться, пойти по этому сладкому следу, догнать и узнать, кому принадлежит этот сумасшедший аромат. Юнги собрал всю свою волю, заставив инстинкты умолкнуть, медленно повернул голову и заметил в конце коридора знакомую серую макушку объёмного худи и белые волосы, исчезнувшие за поворотом лестницы. Пак Чимин. Юнги ещё пару секунд стоял неподвижно, глядя в пустой коридор и мысленно возвращаясь к тем самым трём абзацам из реферата про «невидимого артиста». Затем он криво и безрадостно усмехнулся про себя. Бедный омега. С таким природным ароматом ему в этом мире действительно не позавидовать, альфы из-за подобной сладости превращаются в диких животных. И блокаторы эти аптечные, судя по мертвенной бледности Пака, его медленно, но верно убивают. Похоже, Чимин даже не замечает, что от него начинает явно пахнуть, когда таблетки не успевают подействовать. А может, он всё прекрасно понимает — и именно поэтому в панике избегает любого внимания. Позже, уже после пар, Юнги сел в свой чёрный седан, завёл двигатель и несколько минут просто сидел, положив руки на руль и глядя на стекающие по лобовому стеклу капли октябрьского дождя. Запах омеги всё ещё вертелся в голове, мешая сосредоточиться на работе. Слишком сладкий, густо-тёплый, чужой и неправильный для его привычного, пропитанного табачным дымом мира. «Как только семестр закончится — я уйду» — произнёс он вслух в пустом салоне, нажимая на газ и выезжая с университетской парковки. Но приторный карамельный аромат остался. Засел где-то слишком глубоко в его обонятельной памяти, и вытравить его оттуда не получалось.

***

К концу следующей недели по университету поползли липкие слухи. Кто-то из студентов случайно увидел, как Чимин выходил из личного кабинета Юнги после пересдачи того самого злосчастного реферата. Самое обычное дело для академического процесса, но в закрытом пространстве университета подобные новости раздуваются быстрее, чем лесной пожар в сухую погоду. — Того бледного, с дизайна, профессор Мин постоянно к себе вызывает, — шептались на переменах омеги с вокала. — А ты видел, как Мин на него на лекциях смотрит? Нет, серьёзно, там явно что-то есть… Чимин услышал этот разговор, стоя в туалете за закрытой дверью кабинки. Чужие резкие слова задели сильнее, чем крик, и внутри стало зябко. В прошлый раз, в его прошлых отношениях, точно такие же безосновательные слухи закончились тем, что взбешённый ревностью Минхо отобрал у него телефон и запер в квартире на три дня, ломая его личность пополам. Чимин вышел в коридор, низко опустив голову и натянув капюшон до самого носа. Ноги подкашивались. Добравшись до запасной лестницы, он опустился на холодную ступеньку, крепко обхватил себя за плечи и уткнулся взглядом в пол. Внутри поднималась тяжёлая, удушающая тошнота и Чимин точно знал, что в этот раз она была не от побочных эффектов блокаторов, а от дикого, парализующего страха перед возвращением старого кошмара. Юнги узнал обо всём ближе к вечеру от заведующего кафедрой. Пожилой профессор долго мялся, крутил в руках ручку и в итоге неловко, обтекаемо поинтересовался «характером личных отношений Мин-сси со студентами младших курсов». — Что за бред? — Юнги посмотрел на альфу таким ледяным и многообещающим взглядом, что заведующий непроизвольно сделал шаг назад, едва не опрокинув стул. — Я вызывал Пака дважды, исключительно по вопросам его проваленной работы. Принесите общий журнал, я запишу на дополнительные занятия всех, у кого есть проблемы с успеваемостью, таких там больше двадцати человек.

***

На следующей лекции Юнги вошёл в аудиторию ещё более хмурым, чем обычно. Он не спеша разложил ноутбук, медленно обвёл притихший зал тяжёлым взглядом и спокойно сказал, почти лениво: — Я слышал, у некоторых из вас слишком богатая фантазия и много лишнего времени. Проясню всего лишь — один раз. Если я ещё хоть раз узнаю, что кто-то в этих стенах обсуждает мои профессиональные контакты со студентами и распускает сплетни… этот человек будет сдавать зимнюю сессию комиссии из трёх независимых экзаменаторов. И поверьте, моё дополнительное задание по контрактному праву в музыкальной индустрии покажется вам самым лёгким, что вас там ждёт. Вопросов у аудитории не возникло, по рядам прошёл испуганный шепот, и студенты поспешно уткнулись в свои тетради. На самом заднем ряду Чимин неподвижно смотрел в мерцающий экран ноутбука. Его пальцы, до этого мелко дрожавшие от пережитого стресса, постепенно успокоились. Впервые за долгие, мучительные годы взрослый альфа не просто не сделал ему больно, не обвинил и не запер дома — он защитил его. Сделал это жёстко, профессионально, и самое главное — не требуя абсолютно ничего взамен. Чимин просто не знал, что делать с этим новым, непривычным чувством безопасности. Поэтому он судорожно выдохнул и заставил себя продолжить рисовать в графическом редакторе макет. Но линия контура всё равно получилась кривой — рука не слушалась.

***

После того инцидента в аудитории Чимин начал замечать Мин Юнги слишком часто. Это происходило не специально, не намеренно. Просто теперь его внутренние радары всегда безошибочно фиксировали, когда альфа оказывался неподалёку, ещё до того, как Чимин успевал увидеть его глазами. Знакомый, едва уловимый аромат кедра, крепкого кофе и горьковатого табачного дыма безошибочно пробивался сквозь плотную толпу шумящих студентов, сквозь шлейфы чужого дешёвого парфюма и сквозь его собственную, навалившуюся к середине семестра усталость. Который теперь казался спокойным. Совсем не давящий, а с таким ароматом, от которого Чимину впервые в жизни почему-то не хотелось инстинктивно отстраниться или уйти. И именно это нервировало его сильнее всего на свете, стены его защиты, выстраиваемые годами, начинали незаметно осыпаться. Юнги тоже замечал эти изменения. Он ловил себя на глупой, несвойственной ему привычке: заходя в аудиторию, первым делом искать взглядом белую макушку на самой задней парте у окна. Отмечал про себя, пришёл омега сегодня или нет. Юнги даже чувствовал что-то похожее на глухое, липкое раздражение, когда место Чимина пустовало, и искренне не мог понять, почему этот замкнутый омега вообще его волнует. «Ты сюда пришёл учить или присматривать за третьекурсниками, Мин?» — с насмешливой иронией спрашивал он себя, но так и не нашёл честного ответа. А потом случился самый короткий разговор у старого кофейного автомата в переходе между корпусами. Чимин стоял в полутемном коридоре, упрямо пытаясь нажать западающую кнопку, но аппарат, как назло, глухо гудел и наотрез отказывался выдавать стаканчик. Чимин уже тяжело вздохнул и собирался уйти ни с чем, когда рядом бесшумно выросла высокая, знакомая фигура в чёрной коже. — Не мучайся, Пак. Эта растворимая дрянь из порошка всё равно не годится для питья, — раздался над ухом низкий хрипловатый голос. Юнги протянул ему закрытый пластиковой крышкой бумажный стаканчик, который держал в руке, из небольшого отверстия шёл пар. Это был нормальный, свежесваренный зерновой кофе. Тёплый, терпкий, пахнущий точно так же, как и сам Юнги. Чимин буквально замер на месте, испуганно уставившись на протянутую руку. — Я не просил, профессор Мин. — Знаю. Юнги смотрел на него спокойно в его лице и позе не было привычного, раздражающего ожидания бурной благодарности. Не было этого тошнотворного, хозяйского «ну, скажи мне спасибо, оцени жест». Мин просто молча держал стаканчик и терпеливо ждал. Чимин помедлил, а затем медленно, осторожно потянул стакан на себя. На долю секунды их пальцы соприкоснулись. Омегу прошибло короткой электрической искрой, и Юнги тут же, без лишней суеты, убрал руку в карман куртки. — Спасибо, — выдавил Чимин совсем тихо, почти одними губами, уставившись на пластиковую крышку. Юнги коротко кивнул, развернулся и пошёл по коридору прочь. Не оглянулся, не сказал ни одного больше слова, не сделал попытки продолжить разговор. Чимин так и остался стоять посреди шумного коридора с чужим горячим кофе в руках. И только через несколько бесконечных секунд он внезапно поймал себя на оглушительной мысли: он впервые за несколько лет стоит так близко рядом с доминантным альфой, и при этом его плечи не сведены от судорожного напряжения, а пальцы не сжаты в кулаки. Дыхание стало ровным само собой, без его осознания и без его согласия. «Это плохо, — обречённо подумал Чимин, делая первый глоток обжигающего, горького напитка. — Очень плохо».