Осознанный выбор

***

После той встречи на мосту во время фестиваля Чимин, вопреки здравому смыслу и полученному автомату, не перестал ходить на лекции Мин Юнги. Он по-прежнему приходил за несколько минут до звонка, всё так же тихо занимал свою привычную заднюю парту у окна, открывал ноутбук и внимательно слушал. Юнги, заходя в аудиторию, каждый раз первым делом натыкался взглядом на эту белую макушку, и где-то глубоко внутри у него расслаблялся тугой узел напряжения. Мин ловил себя на мысли, что если бы Пак действительно перестал приходить, эти утренние лекции снова превратились бы для него в унылую каторгу. На одном из декабрьских занятий Юнги решил принести живой материал. Он включил на студийных колонках аудитории новую демо-запись — инструментальную мелодию, которую его лейбл готовил для одной известной группы. Музыка была объективно красивой, профессионально сведённой, но какой-то странно сжатой, плотной, словно напрочь лишённой свободного воздуха. Студенты тут же начали наперебой предлагать банальные, проверенные рынком поп-концепты: несчастная любовь, измена, расставание в дождливый вечер. Юнги слушал этот поток банальностей вполуха, подперев голову рукой, пока с самого заднего ряда не раздался тихий, но удивительно отчётливый голос: — Это песня о ком-то, кто заперт в золотой клетке. В аудитории мгновенно притихли. Юнги медленно поднял глаза, Чимин смотрел прямо на него — бледный, с огромными, блестящими глазами. Он сжимал пальцами край худи и сам, кажется, до смерти испугался собственной смелости и того, что только что произнёс вслух. — Мелодия очень красивая, — тише, но упрямо продолжил Чимин, не разрывая визуальный контакт с преподавателем. — В ней слишком много контроля, каждая нота словно вымерена по линейке. Не хватает воздуха, как будто исполнителю во время записи не дают вдохнуть полной грудью. Юнги смотрел на него долгих несколько секунд, в тишине зала, он слишком хорошо понял, о ком и о чём сейчас говорил этот омега. — Задержись после пары, Пак, — ровно, не выдавая внутренних эмоций, скомандовал Мин. Когда аудитория окончательно опустела, Юнги подошёл к входной двери и с глухим щелчком повернул замок. Затем он вернулся к кафедре, сел на стул прямо напротив замершего Чимина и молча пододвинул к нему тяжёлый студийный микрофон на стойке. — Спой, — коротко и просто приказал Юнги, включая ту самую инструментальную демку по кругу. — Я… я не могу, профессор Мин, — Чимин испуганно вжал голову в плечи, переводя взгляд с микрофона на черноволосого альфу. — Я не умею… — Можешь. Намджун перед отъездом говорил мне, что у тебя в анкете стоял дополнительный вокал на первом курсе, в старом университете и оценки были отличными. Спой, Чимин, не для меня и не ради оценки, а просто для себя. Чимин судорожно выдохнул, зажмурился, чувствуя, как музыка начинает заполнять пространство. Он медленно открыл рот и запел. Сначала его голос звучал совсем тихо, неуверенно, соскальзывая на шёпот. Но с каждым новым тактом он становился всё громче, плотнее и увереннее. Чистый, высокий, невероятно тёплый голос Чимина буквально заполонил собой всю душную аудиторию. Он не пытался брать сложные высокие ноты, не красовался идеальной техникой или мелизмами. Он просто выводил эту сырую мелодию так, как чувствовал её своей израненной душой — с затаённой болью, с надрывом, выпуская наружу всё то колоссальное давление и страх, которые копились внутри него долгими годами после Минхо. От этого дикого эмоционального напряжения его измученный организм дал сбой, остатки утренних блокаторов сдались окончательно. Воздух в аудитории за считанные секунды стал невыносимо густым, жарким и приторно-сладким, сумасшедший, чистейший запах карамели и спелой ванили забил все рецепторы, вытесняя стерильный запах кабинета. Юнги сидел не двигаясь, превратившись в каменное изваяние. Его пальцы с такой силой вцепились в кожаный подлокотник кресла, что побелели суставы. Доминантные инстинкты внутри него взвыли дурным голосом, напрочь снося рассудок. Они бешено кричали: «Встань! Подойди к нему прямо сейчас! Сожми в объятиях, закрой от всего мира, сделай своей собственностью!» Но Юнги Мин не сделал ни единого движения, он даже пальцем не шевельнул. Сидел, тяжело дыша сквозь сжатые зубы, и просто слушал. Потому что он, как зрелый мужчина, чётко понимал: Чимин сейчас пел не для того, чтобы его кто-то пришёл и взял. Он пел для того, чтобы его наконец-то просто услышали и оставили за ним право быть собой. Когда последняя строчка мелодии стихла, Чимин медленно открыл глаза. Они были влажными от выступивших слёз, испуганными и беззащитными. Омега судорожно ловил ртом воздух в сладком мареве аудитории и явно ждал… Но чего? Очередного нападения? Властного, требующего поцелуя? Заявление на право собственности? Юнги медленно, шумно выдохнул скопившийся в лёгких горячий воздух и откинулся на спинку стула, пряча руки в карманы куртки. — Твой бывший был законченным идиотом, Пак, — ровно произнёс он, глядя на омегу абсолютно чистым, понимающим взглядом. Чимин растерянно моргнул, смаргивая слезу. — Такой потрясающий голос и такой невероятный аромат… их нельзя прятать под химическими таблетками, ты совершаешь преступление против самого себя. Чимин сидел на банкетке перед пианино, не в силах даже пошевелиться. Внутри него с глухим, почти осязаемым звуком что-то окончательно треснуло, та самая глухая и ледяная стена, которую он с такой маниакальной жестокостью строил вокруг себя годами. Перед глазами всё ещё стояло лицо Мин Юнги, а в ушах звенел его низкий, честный голос. — Я сам принял решение, принимать блокаторы, — оправдывался Чимин. — Потому что этот щенок не смог тебя защитить, не показал, что значит быть за каменной стеной и чувствовать себя в безопасности, а лишь хотел выставлять тебя как трофей, — зло бросил Юнги. — Я… я не знаю, что теперь делать, — едва слышно прошептал Чимин, глядя на свои ладони. Старые инструкции, как жить и прятаться, больше не работали. — Это называется «быть живым», Пак, — Юнги посмотрел на него сверху вниз, и в его глазах промелькнуло что-то глубокое, доселе скрытое от посторонних. —Болезненно, чертовски страшно, но оно того стоит. Перестань принимать блокаторы, учись доверять альфам, начни с уменьшения дозы, дай всем привыкнуть к тебе… Юнги медленно поднялся со своего места и протянул ему руку — раскрытую ладонь, без намёка на принуждение. Чимин помедлил секунду, а затем доверчиво вложил свои пальцы в его. Пальцы Юнги оказались обжигающе горячими, а пульс, бившийся у основания большого пальца, рваным и частым. Чимин содрогнулся от внезапного осознания: этот суровый, непробиваемый альфа прямо сейчас тоже был на самом пределе. Его инстинкты выли, требуя забрать омегу себе, но он держался исключительно на железном самообладании. Ради Чимина. — Иди, Пак, — тихо, мягко разжал пальцы Юнги, возвращая ему свободу. — Завтра будет новый день. Чимин послушно кивнул, собрал свои вещи ватными руками и вышел из душного класса. Оказавшись в пустом, полутёмном коридоре, он обессиленно прислонился спиной к прохладной стене и сделал первый за вечер глубокий, полноценный выдох. В груди больше не было паники. Там разлилось удивительное, концентрированное тепло. Не удушающе-жаркое, от которого хотелось сбежать, и не давящее, а именно уютное, мягкое — как от старого, надёжного пледа, в который тебя бережно укутали в холодный вечер. «Кажется, я влюбляюсь», — отстранённо подумал Чимин, слушая мерный стук собственного сердца.» И самое удивительное было в том, что он впервые в жизни не испугался этого чувства. Юнги остался в аудитории один. Музыка затихла, но сладкий шлейф карамели всё ещё призрачно витал под потолком. Он долго смотрел на закрытую деревянную дверь, за которой только что скрылся белый омега, а затем устало потёр переносицу и тихо спросил у темноты: «Когда именно ты успел стать тем, ради кого я готов нарушать абсолютно все свои правила?» Разумеется, ответа не было.

***

Через несколько дней в личный кабинет Юнги на лейбле без какого-либо стука вошёл Намджун. Изрядно загоревший, сияющий, с дорожным чемоданом в одной руке и большой фирменной коробкой французских эклеров в другой. — Я вернулся, — Намджун широко улыбнулся, проходя вглубь кабинета. — Джин передаёт тебе огромный привет и просил проконтролировать, чтобы ты не питался одними энергетиками. Он с глухим стуком поставил коробку с пирожными на заваленный графиками стол, подошёл ближе к креслу Юнги, собираясь похлопать друга по плечу, и внезапно замер на полуслове. Ким резко нахмурился, шумно принюхался к воздуху, а затем наклонился практически к самому плечу Юнги и втянул носом воздух так демонстративно, что Юнги наконец оторвался от экрана и поднял на него тяжёлый взгляд. — Ты пропах чужим омегой так, Юнги, будто в его гнезде неделю безвылазно проспал, — Намджун выпрямился, удивлённо выгнув бровь. — Тот самый, да? С белыми волосами с третьего курса? Юнги со щелчком положил дорогую ручку на стол и откинулся на спинку кожаного кресла. — Не твоё дело, Ким. — О, поверь мне, теперь это как раз моё дело, — Намджун посерьёзнел, складывая руки на груди. — Потому что я вообще-то пришёл забирать свой законный курс обратно. Семестр заканчивается, Ким Сокджин в Сеуле, я свободен, и могу закончить его сам. Спасибо, что выручил. — Я доведу этот курс до конца сам, — отрезал Юнги. Спокойно и твёрдо, так что спорить было бесполезно. Намджун медленно выгнул вторую бровь, оценивая степень тяжести чужого взгляда, и молча сел на стул напротив стола. — Юнги… он ведь сломан, — тихо, без прежней подначки произнёс Намджун, заглядывая другу в глаза. — Ты сам этого не видишь? Там же живого места нет от прошлых травм. Пожалуйста, не сломай парня ещё сильнее, ему не нужны столичные продюсеры со своими играми. — Я не собираюсь его чинить, — Юнги посмотрел на Намджуна в упор, и в его глазах загорелся опасный, защищающий огонёк. — Он не игрушка, чтобы его ремонтировать, и он не сломан, Джун. Ты ни черта не понял, он просто замер. Замер внутри своего страха и ждёт, когда наконец можно будет безопасно выдохнуть, и я дам ему это место. Намджун долго, изучающе смотрел на него, словно пытался разглядеть в этом суровом лице прежнего циничного Мина, но не находил. В конце концов он тяжело вздохнул, признавая поражение, и потянулся к коробке на столе, открывая крышку. — Ладно. Чёрт с тобой, доводи курс. Но в воскресенье ты официально ужинаешь у нас с Джином, и я хочу услышать абсолютно всё, без твоих фирменных тайн. Мне нужно знать, во что ты вляпался. — Я не вляпался, — Юнги спокойно забрал одну из папок и вернулся к прерванной работе с контрактами. — Я вошёл в это абсолютно осознанно, и выходить не планирую, если Чимин не будет против… Намджун только обречённо покачал головой, бережно взял эклер с кофейной глазурью и с аппетитом откусил добрую половину.

***

Теперь Чимин больше не боялся, впервые за последнее время. Он уверенно шёл по вечернему Сеулу без привычного глубокого капюшона, без удушающих блокаторов и без своего безразмерного серого худи, которое так долго служило ему защитным панцирем. На нём была аккуратная светлая одежда, а белые, как первый снег, волосы мягко развевались на прохладном вечернем ветру. Сегодня он уменьшил дозу в двое, и от него исходил аромат — открытый, сладкий, глубокий и невероятно притягательный. Встречные альфы непроизвольно оборачивались ему вслед, улавливая эту чистейшую карамельную волну феромонов. Но Чимин больше не сжимался в комок, не пытался стать невидимым и не прятал взгляд. Он шёл вперёд с высоко поднятой головой. Прямо к мосту. Там, где когда-то началась его свобода. Он знал, что его там ждут. Короткое сообщение пришло за час до того, как он вышел из дома — сухое, без лишних слов, но Чимин узнал этот стиль мгновенно. «Сегодня в 20:00. На мосту. Буду ждать ровно полчаса. Не опаздывай, Пак». Ни «пожалуйста», ни объяснений — лишь факт и уверенность человека, привыкшего, что его слова всегда имеют вес. И теперь, видя вдалеке знакомый чёрный силуэт, прислонённый к капоту седана, Чимин почувствовал, как его губы тронула лёгкая, почти неуловимая улыбка. Мин Юнги стоял у своего неизменного чёрного седана, лениво опершись поясницей о капот и глядя на тёмную, мерно текущую воду реки Хан. В одной его руке был зажат бумажный стакан с остывающим кофе, а на плечах сидела всё та же знакомая кожаная куртка, которую Чимин вернул ему, тихо оставив в кабинете с короткой запиской — «спасибо». Чимин остановился ровно в трёх метрах от него, пряча ладони в карманах. — Вы меня ждёте, профессор Мин? Юнги медленно повернулся на звук голоса. В блеклом, рассеянном свете уличных фонарей выражение его лица казалось намного мягче и теплее, чем обычно в душных университетских аудиториях. — Жду, Пак. Уже добрых полчаса здесь стою, — Юнги негромко усмехнулся, пряча глаза под козырьком кепки. — Честно говоря, начинал немного волноваться, не передумал ли ты в последний момент. Всё-таки твой телефон отключён, я не мог даже проверить, получил ли ты моё сообщение. Чимин слегка наклонил голову, прикусывая губу, чтобы не рассмеяться в голос от этой внезапной, совсем не профессорской растерянности. — Получил, потому и пришёл. Они несколько секунд молча смотрели друг на друга. Сильный речной ветер трепал белые пряди Чимина и лез в чёрную чёлку Юнги. Вокруг них пахло сырой ночной рекой, абсолютной свободой и этой пронзительной карамельной сладостью, которую больше никто не пытался задушить таблетками. — Намджун зовёт нас в ресторан, отмечает официальное окончание этого безумного семестра, — сказал Юнги, точным движением бросая пустой стаканчик в урну неподалёку. — Но если быть с тобой до конца честным, я бы лучше просто покатал тебя по ночному городу. Без всякой учебной программы, силлабусов и графиков. Он медленно вынул руку из кармана и протянул Чимину раскрытую ладонь. Не для того, чтобы резко схватить, удержать или заявить свои права доминантного альфы. Нет. Юнги просто держал руку открытой, давая Чимину возможность самому решить их дальнейший путь. Чимин опустил взгляд на эту ладонь: сильную, с длинными, тонкими пальцами профессионального музыканта. Руку, которая за все эти недели ни разу не сделала ему больно, ни разу не переступила черту и всегда защищала. Сделал решительный шаг вперёд и уверенно переплёл свои пальцы с пальцами Юнги. Ладонь Мина была горячей, сухой и до иррационального надёжной. Юнги улыбнулся и крепко, ощутимо сжал его пальцы в ответ. — Я согласен на город, — улыбнулся Чимин, чувствуя, как внутри расцветает лёгкость. — Намджун подождёт. В машине, пока седан плавно рассекал темноту сеульских проспектов, Чимин тихо сидел на пассажирском сиденье, глядя на пролетающие мимо неоновые огни. Внутри него впервые за много лет было абсолютно спокойно и тихо. — Юнги? — позвал он тихо, пробуя его имя на вкус без официальных приставок. — М? — Юнги не отрывал взгляда от дороги. — А следующий семестр… вы будете у нас вести? Юнги на секунду задумался и плавно переключил скорость на коробке передач. — Сегодня официально завершился мой контракт-пари с Намджуном. По сути, я бросаю университет и возвращаюсь в свою студию. Навсегда. Чимин на мгновение замер, чувствуя, как сердце пропустило удар. — Но, — Юнги на секунду повернул голову и посмотрел на него своим проницательным, тёмным взглядом, в котором не было ни капли прежней маски цинизма. Только выжидание. — Семестр закончился, а мы с тобой — ещё нет, если ты этого хочешь… Чимин смотрел на его чёткий профиль в полумраке салона и вдруг отчётливо понял: этот семестр, который для них обоих начался как дурацкий проигрыш в карты, как наказание и утренняя каторга — они в итоге выиграли. Не Намджун. И не Юнги. Они оба. — Я не знаю, — тихо сказал Чимин, откидываясь на сиденье. — что хочу… Юнги улыбнулся и снова перевёл всё внимание на ночную дорогу. — Вот это и хорошо, у нас есть всё время мира, чтобы это выяснить. Он мягко нажал на газ, унося их машину вглубь сияющего города.

***

Эпилог Чимин окончательно перестал принимать блокаторы. Когда он впервые вышел из дверей общежития без привычной химической защиты, чувствуя, как его собственный сладкий, тёплый запах непривычно громко и свободно шлейфит на ветру, страшно было до самой настоящей тошноты. Животный ужас перед прошлым пытался сковать ноги. Но Мин Юнги, как и обещал, уже ждал его у самого входа, прислонившись к машине. Альфа сразу же подошёл, молча поймал его дрожащую руку, спрятал их переплетённые пальцы в глубокий карман своего тёплого пальто и так и не отпустил Чимина ни на шаг всю дорогу. Вечером того же дня они вдвоём стояли на просторной, залитой мягким светом кухне в квартире Юнги. За большим панорамным окном на Сеул медленно и бесшумно падал первый пушистый зимний снег. — Ну и как это было? — негромко спросил Юнги, наливая в кружки свежий чай. — Страшно, — честно, без прикрас ответил Чимин, принимая тепло фарфора. — Мне каждую секунду казалось, что абсолютно все альфы на улице будут смотреть только на меня. Оценивать или осуждать, но… никто не смотрел. Или я просто впервые в жизни перестал это замечать. Юнги поставил свою чашку на стойку, а затем осторожно, почти невесомо, словно прикасался к величайшей драгоценности, забрал чашку с рук Чимина и поставил её рядом со своей. Взял лицо омеги в свои большие, тёплые ладони. Его глаза были уставшими после целого дня студийной работы, но в них было столько искреннего, глубокого тепла, что у Чимина на секунду перехватило дыхание. — Я чертовски горжусь тобой, Чимин, — тихо, прямо в губы произнёс альфа. Чимин медленно прикрыл глаза, чувствуя, как внутри него всё то, что слишком долго держали зажатым в железные тиски страха, сжалось в последний раз и окончательно распустилось, освобождая душу. Когда он открыл глаза, Юнги всё ещё смотрел на него — терпеливо, выжидающе. Он не спешил и не давил, просто был рядом, держа его лицо в ладонях, и ждал, пока Чимин решится сделать шаг. И Чимин сделал, он потянулся к нему первым, сокращая разделявшие их сантиметры. Их первый поцелуй вышел неуклюжим — Чимин всё ещё дрожал, а Юнги на секунду замер, но потом его руки скользнули с лица Чимина на талию, притягивая ближе. Сначала Юнги целовал его нежно, почти робко. Так, будто боялся спугнуть, будто Чимин был сделан из самого тонкого стекла. Его губы двигались медленно, осторожно, давая омеге время привыкнуть, освоиться, перестать дрожать. Но где-то на третьем ударе сердца что-то изменилось. Пальцы Юнги на талии Чимина слегка сжались, и в этом движении проскользнуло что-то глубокое, первобытное. Поцелуй углубился — альфа больше не сдерживался так отчаянно. Его губы стали требовательнее, увереннее, и в этом вдруг проявилась вся та сдержанная сила, которую он так долго прятал за маской спокойствия и терпения. Вкус Юнги был горьковатым, с нотками кофе и чем-то родным, до мурашек знакомым. Чимин почувствовал, как по его спине пробежали тысячи иголочек. Внутри всё сжалось, но не от страха — нет, впервые за долгие годы это было другое. Желание… Он отчетливо ощущал, как Юнги сдерживается: пальцы на его талии едва заметно дрожали от напряжения, дыхание сбивалось, а поцелуи становились резче и глубже, но каждая секунда оставалась под контролем. Альфа не переходил границ, не давил и не просил большего, чем Чимин был готов дать. И это было самым удивительным. Чимин «чувствовал» эту границу — и не боялся. Как ни странно, не боялся. Потому что знал: даже на пределе собственного самообладания Юнги не сделает ему больно. Никогда. Чимин выдохнул в его губы, позволяя себе раствориться в этом поцелуе полностью. Его пальцы вцепились в плечи Юнги, притягивая его ещё ближе, и альфа тихо, довольно зарычал куда-то в самый уголок его рта — низко, согласно, обжигающе. Когда они отстранились, чтобы перевести дыхание, губы Чимина горели, он уткнулся носом в шею Юнги, чувствуя, как тот всё ещё тяжело дышит, как его сердце колотится где-то совсем близко, и как тихо, довольно он выдыхает в макушку Чимина. На кухне уютно пахло крепким кофе, горьковатым кедром и домашним теплом. За стеклом кружились белые хлопья первого снега. Чимин стоял в этих надёжных, сильных руках и отчётливо чувствовал, как его медленно, навсегда отпускает то тяжёлое прошлое, что держало его мёртвой хваткой годами. Не всё сразу. Не волшебным, секундным щелчком. Но теперь — абсолютно по-настоящему.