Я тебя (изучаю) ау

— ... а ты предал меня. Дважды. — спокойный железный баритон заставляет воздух звенеть. ​— Я просил тебя об этом всем? Я. Тебя. Просил ? — второй голос в помещении начинает трястись и срываться на хрип. Металлический баритон продолжал: — Ты скинул меня со скалы. Ты падал со мной. — вторая фраза звучала до боли двусмысленно в этой истории, — Я полагаю, что ты как минимум был бы рад, — звон металла в воздухе, ощущение будто на гитаре лопнула струна. В голосе слышен едва различимый тон сарказма. — Попытка вскрыть череп тоже была своеобразным видом заботы, я так понимаю? Горячий суп, теплая постель, извращенная форма челюстно-лицевой хирургии... у вас интересный подход к лечению, доктор! Фигура мужчины в скудном освещении встаёт из-за обеденного стола, демонстративно складывает все столовые приборы по правилам этикета и чётким тяжёлым шагом идёт к собеседнику. — Мы в расчёте, Уилл, — последнее слово, имя, психиатр смакует и одновременно выцеживает через зубы. Слова будто имеют физический вес и вжимают собеседника в стену. — Дверь открыта. Всегда и по обе стороны. — Да почему ты такой железный и непробиваемый, — руки Грэмма впиваются в плечи Ганнибала и начинают его трясти. Удивительно, но он не сопротивляется. Только задумчиво склонил голову вбок и старается держать равновесие, — я будто говорю с куском металлического профиля, а не с человеком! Ты смотришь на этот диалог, но не видишь. Не видишь ни меня ни сути того, что я говорю. Ты изучаешь, но с плохой оптикой. Какой смысл мне здесь находиться и обсуждать что либо с тобой ?! — Таков твой замысел, — железный баритон дрогнул от того, что его обладателя трясут, но окраса не потерял, — Уилл Грэмм, отпусти меня пожалуйста, я настойчиво прошу. Отпусти и сядь напротив меня. Просторная квартира с не самым актуальным ремонтом где то на отшибе сербского города. Чужая для двух людей, что в ней спорят и пишут на ее стенах свою новую историю. В ней нету ни закрепившихся воспоминаний, ни тепла. Нету впитывающихся в атмосферу многолетних прикосновений к мебели, нету знаков что люди обжились. За окном неприятная ноябрьская морось и сумерки. На кухне два кочевника с пустыми тарелками. — Уилл, ты прав. Я не могу тебя понять. Не могу разглядеть и пропустить через себя, — слова полоснули скальпелем, — я могу анализировать и предположить. Я могу подумать и спросить. Но не полностью понять. Я трачу очень много времени, чтобы изучать и понимать. За миром чужих эмоций я наблюдаю со стороны и не только потому что это профдеформация, а потому что я так устроен. У меня есть мир моих чувств. Скорей всего он похож, но другой. Потому что даже к эмоциям в моей голове написано руководство. С миром чувств других людей он всегда касается через невидимый барьер. Он становится тоньше только при детальном рассмотрении каждой отдельной ситуации и человека. И мой язык которым я говорю о ценности чего либо для меня — пристальное изучение. Я тебя изучаю. Я хочу тебя изучать. Я лезу в твой внутренний мир словами, а не вилкой. — Мне хочется чтобы в диалоге меня понимали и слышали, Ганнибал. А не сидели отстраненым холодным куском железа, — голос Уилла подорван, но смягчился и стал скорей напоминать просьбу. — Я стремлюсь это делать. Но я не могу априори сделать это во первых так как ты, а во вторых как большинство других людей. У меня есть интерес и мотивация. Но коснуться этого я могу только через невидимую мягкую стену. Ты знаешь это сам. Ты видишь это. Ты это понял и проанализировал. Другим и гораздо более естественным способом. — Я не знаю, что тебе ответить. На работе я был аналитиком и в принципе занимался тем чем должен был по описанию своей профессии. Сейчас я не на работе. И не хочу ничего разбирать и объяснять. Я хочу быть живым человеком и видеть живого человека. — Я стараюсь им быть. Как быстро мы перешли из попытки драки в я-сообщения, — ирония с привкусом крови, — Даётся мне это не самым лёгким способом, но я отмечаю что важно человеку с которым я планирую находиться на одной территории в течение продолжительного времени. Мы все социальные существа, я не пренебрегаю ближним. — Скажи пожалуйста это тем, кого ты употребил в пищу. — А кто тебе говорил, что у меня нет фильтров ближнего? — Это ты так иронично выделяешь в своей жизни мне отдельное место? — Я его давно выделил, теперь просто обозначаю. Не с каждым согласишься в бегах начинать новую жизнь в постсоветской стране и не каждый мне интересен только одним органом, мозгом, где соответственно живёт сознание и душа. — Пойду дверь закрою. Изнутри. Свет лампы кажется более тёплым, дерево в отделке фактурней и тактильно приятней, пришла сытость. Маленькие фигурки лего-человечков в многоквартирном доме разыграли в руках бога ещё 1 драму. Сутки подходят к концу. В воздухе все ещё ощущение натянутой струны. Маленькие лего-человечки впервые между собой заговорили словами, а не на языке погонь и убийств. Странные вещи с людьми делают четыре незнакомые стены. Уилл понимает Ганнибала и знал до этого все, что тот ему сказал, но здесь и сейчас на этой кухне под тёплым светом тусклой лампы он хочет быть просто человеком. Принятым и понятым, а не объектом изучения. Мало кто может говорить о мире своих чувств так. Они искренние, даже не так, они правдивы. Ганнибал открыт. Но они не преступник и работник ФБР, а два человека которым написали в этой книжке будущее. И не под прицелом своих профессиональных знаний на такое проявление чувств Уилл никогда не смотрел и не ощущал по отношению к себе. С этим нужно ужиться. Эта странная, искаженная природа Ганнибала действительно не просто открыта перед ним, она пытается всеми силами снять с себя защиту. — Ты сыт? Тебе было вкусно? — Жаль, что добавки нету. В таких диалогах калории жгутся только в путь. Вкусно потрясающе, как обычно. Тебе бы открыть ресторан, если бы не это все... — Боюсь, сейчас это будет проблемой, или все придётся оформлять на подставные лица, а на кухне я все равно появляться часто не смогу, если смогу вообще. Жаль, может действительно бы получить неплохо... Лектер даже задумался на минуту. Было удивительно наблюдать всегда собранного мужчину в дорогом деловом костюме сидящим в самой обычной одежде, в свитере и джинсах и думающим о чем то далёком с проблеском улыбки на лице. — Курить? — фигура Уилла появилась за спиной психиатра спонтанно, будто вышла из темноты, хотя только что он сидел напротив. — Курить, — голова опять склонилась на бок и рассудительно выдала ответ. Уже совсем темно, из окна балкона видны только жёлтые вспышки чужих окон и фонарей. Уилл не успевает достать сигарету из пачки, её ловко выхватывают из пальцев и подкуривают красивой винтажной зажигалкой zippo. Уилл только вскидывает брови и молча затягивается прямо с руки собеседника. — Налог за доставку сигареты прямо в руки. — 50 процентов? Металл в воздухе отступает. Запах холода и табака заполняют небольшое пространство балкона. Две фигуры продолжают курить одну сигарету. Одна долго смакует ароматизированный фильтр, а вторая глубокими затяжками уничтожает свою половину. Время застывает. Диалог снова переходит на язык посланий, только теперь никто ради этого не умер, а послания стали открытыми жестами. На город опустилась ночь. — Я устал засыпать со звенящей в ушах тревогой, — голос Уилла все ещё подорван, но в нем говорит уже усталость, а не злоба. — Я могу читать рядом вслух что то, что здесь найду или тихо устроить уборку на кухне. Отвлечешься на звуки. — Знаю я твою уборку на кухне. Поднимешь диван вместе со мной и до утра будешь намывать до блеска пол во всей квартире. Я буду спать на потолке вместе с диваном. Мне проще поговорить перед сном ни о чем. — Тогда пошли говорить. Только свет потушу везде и закрою шторы. Какой язык тебе удобен сегодня? — Тот где нету этого барьера... — Тебя просто обнять? — Пожалуйста. — Ты мог попросить прямо. — Мы не так давно говорим прямо, Ганнибал. Я тоже нуждаюсь во времени. Остановившееся время пузырем вобрало в себя квартиру. Свет погашен, ничего не видно. Слышен только тихий звук перебора волос на затылке. Проблемы остались где то за пределом границ пузыря и завтрашнего, сегодняшнего, вчерашнего. Сон без тревоги достался сегодня всем ​