Идеальная жена

      Хару появился на пороге квартиры Умути ровно в семь вечера, сжимая в одной руке пакет с пивом, а в другой — потрепанную коробку с какой-то старой видеоигрой. — Хён, я пришел! — объявил он, скидывая кроссовки и даже не развязывая шнурков. — Ты не представляешь, что я нашел у себя в шкафу. Мы просто обязаны сегодня в это поиграть. Умути выглянул из кухни, вытирая руки полотенцем. На нем была свободная шелковая рубашка кремового оттенка, заправленная в светлые брюки, а волосы, мягкие и пшеничные, были уложены так, что несколько прядей небрежно спадали на лоб. Глаза, подведенные тонкой линией карандаша, смотрели на Хару с привычной смесью снисходительности и нежности. — Ты мог бы хотя бы для приличия спросить, занят ли я, — заметил Умути, но уголки его губ уже подрагивали в улыбке. — А ты занят? — Хару уже прошел на кухню и бесцеремонно заглянул через плечо хёна. — Ого, ты приготовил тушеное мясо? Мое любимое? — Вообще-то, я готовил на завтра. Но раз ты уже здесь... Хару рассмеялся, и его лисьи глаза превратились в узкие полумесяцы. Он был ниже Умути, но когда вот так стоял рядом, почти касаясь грудью его спины, разница в росте ощущалась особенно заметно. И особенно приятно. — Хён такой заботливый, — протянул Хару, чуть понизив голос. — Прямо идеальная жена. Умути замер на мгновение, потом легко шлепнул Хару полотенцем по лбу. — Жена? Ты не слишком ли обнаглел, мелкий? — А что? — Хару потер лоб с совершенно невинным выражением лица. — Это был комплимент. Умути покачал головой и вернулся к готовке, но щеки у него слегка порозовели. Хару это заметил. Конечно, заметил. Он всегда замечал. Они дружили уже несколько лет — с тех пор, как Хару, тогда еще нескладный старшеклассник, впервые зашел в кофейню, где работал Умути. Тот сразу взял над ним шефство: подкармливал, когда у Хару не было денег, помогал с учебой, выслушивал бесконечные жалобы на преподавателей. Хару отвечал ему искренней, почти собачьей преданностью. Но чем старше он становился, тем чаще в этой преданности проскальзывало что-то совсем не братское. И Умути это знал. Знал и старательно делал вид, что ничего не замечает. Вот уже полгода. После ужина они устроились на диване. Игра оказалась на удивление увлекательной, и они просидели за ней часа два, пока Хару не зевнул и не потянулся, откидываясь на спинку дивана. — Устал? — спросил Умути, откладывая джойстик. — Может, пойдешь домой? — Не хочу, — Хару повернул голову и посмотрел на него. — Можно я останусь? — У тебя завтра пары с утра. — Ну и что. Я у тебя уже сто раз оставался. Умути вздохнул. Хару действительно часто ночевал у него, особенно после их совместных посиделок. В этом не было ничего необычного. Но сегодня в воздухе висело что-то неуловимое, от чего у Умути покалывало кончики пальцев. — Ладно, — сказал он наконец. — Но чтобы утром не ныл, что не выспался. Хару просиял. — Хён лучший! Он вскочил с дивана и направился в ванную, по пути стягивая футболку. Умути проследил за ним взглядом, отметив про себя, как за последний год изменилось тело Хару. Тот больше не был худым подростком — плечи раздались, на спине проступили мышцы, талия осталась узкой. Движения стали более плавными, уверенными. Он все еще был миловидным, но теперь к этой миловидности добавилось что-то хищное. Умути тряхнул головой и принялся убирать со стола. Не хватало еще. Когда Хару вышел из ванной, на нем были только свободные домашние шорты. Капли воды все еще блестели на плечах и ключицах. — Хён, у тебя есть полотенце для волос? — В шкафу, — отозвался Умути, не оборачиваясь. — И надень что-нибудь, простудишься. — Не простужусь, — Хару подошел ближе и встал прямо за спиной Умути. — Тут тепло. Умути почувствовал жар, исходящий от разгоряченного после душа тела, и замер с тарелкой в руках. — Хару. — М? — голос звучал слишком невинно. — Иди в комнату. — А ты? — Я сейчас приду. Хару фыркнул, но отступил. Умути выдохнул. Ему двадцать семь, он взрослый человек, он должен лучше контролировать себя. Но когда Хару смотрел на него вот так — этими своими лисьими глазами, одновременно хитрыми и преданными — все его благоразумие летело к чертям. Через полчаса они лежали в постели. Точнее, Умути лежал, уткнувшись в телефон, а Хару ворочался рядом, то пододвигаясь ближе, то откатываясь обратно. — Хён. — М? — Можно тебя обнять? Умути опустил телефон и повернул голову. Хару смотрел на него снизу вверх, и в полумраке спальни его глаза казались совершенно черными. — Ты же все равно обнимешь, что бы я ни ответил, — заметил Умути. Хару улыбнулся — не своей обычной широкой улыбкой, а как-то мягче, интимнее — и тут же придвинулся, обхватывая Умути за талию. — Ты такой теплый, — пробормотал он, утыкаясь носом в плечо хёна. Умути замер. Ладонь Хару лежала на его животе, горячая и тяжелая. Пальцы слегка поглаживали ткань рубашки, и каждое это движение отдавалось где-то в солнечном сплетении. — Хару, — предупреждающе начал Умути, но голос прозвучал совсем не строго. — Что? — Хару поднял голову и посмотрел на него. Их лица оказались совсем близко. — Я просто обнимаю. — Ты не «просто обнимаешь». — Правда? — в глазах Хару заплясали черти. — А что я делаю? Он чуть сдвинул ладонь, и Умути непроизвольно вздохнул. Это было невыносимо. Хару играл с ним, как кошка с мышкой, и, кажется, прекрасно это понимал. — Перестань, — тихо сказал Умути, но собственный голос прозвучал как-то жалобно. — Не хочу, — Хару приподнялся на локте и склонился над ним. — Хён, ты уже полгода делаешь вид, что ничего не замечаешь. А я больше не могу. — Хару... — Я знаю, что тоже тебе нравлюсь, — перебил его Хару, и его голос вдруг стал серьезным. — Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как краснеешь, когда я подхожу слишком близко? Умути закрыл глаза. Вот так просто. Хару только что разбил всю его оборону несколькими словами. — Тебе двадцать, — сказал он, не открывая глаз. — Ты еще ребенок. — Ребенок? — Хару фыркнул. — Хён, я не ребенок уже года три как. И ты это знаешь. Умути почувствовал, как пальцы Хару коснулись его подбородка, мягко поворачивая лицо к себе. — Посмотри на меня, — попросил Хару. И Умути посмотрел. Глупо было бы не посмотреть. Хару больше не улыбался. Его лицо, обычно такое открытое и веселое, сейчас было сосредоточенным и каким-то взрослым. Кадык дернулся, когда он сглотнул. — Я люблю тебя, хён, — сказал Хару. — Не как младший брат. Не как друг. Совсем по-другому. Умути молчал. Он смотрел на Хару, на его светло-каштановые волосы, которые все еще немного вились у висков от влаги, на четкую линию скул, на губы — чуть приоткрытые, ждущие. И чувствовал, как внутри что-то ломается. Или наоборот — встает на место. — Ты невозможный, — прошептал он. — Знаю, — Хару чуть улыбнулся. — Но ты все равно меня любишь. — И откуда такая уверенность? — Потому что ты меня еще не оттолкнул. Это было правдой. Умути мог бы остановить это в любой момент, но не остановил. Он позволил Хару пододвинуться еще ближе, позволил его пальцам скользнуть по своей шее, по линии подбородка. — Иди сюда, — сказал он наконец. Хару шумно выдохнул — как будто все это время сдерживал дыхание — и наклонился. Первый поцелуй вышел смазанным, почти неловким. Хару промахнулся и попал куда-то в уголок губ, и на мгновение они оба замерли в нерешительности. А потом Умути, всегда и во всем привыкший брать контроль в свои руки, сам обхватил ладонями лицо Хару и направил его. Их губы встретились — мягко, осторожно, будто пробуя на вкус. Хару издал какой-то сдавленный звук, и его руки тут же сжались на талии Умути. Поцелуй углубился, стал настойчивее, и Умути почувствовал, как горячий язык скользнул по его нижней губе. — Хару, — выдохнул он между поцелуями. — Подожди... — Не хочу ждать, — пробормотал Хару, уже целуя его в шею, в ключицу, спускаясь ниже. — Я слишком долго ждал. Умути вздрогнул, когда губы Хару коснулись особенно чувствительного места за ухом. Он вцепился пальцами в плечи младшего, и тот тихо застонал. — Тебе нравится, — выдохнул Хару ему в кожу. — Скажи, что тебе нравится, хён. — Нравится, — признал Умути, и в его голосе проскользнуло что-то беспомощное. — Ты доволен? — Нет, — Хару отстранился и посмотрел на него сверху вниз. Влажные губы блестели, глаза горели. — Мне мало. Руки Хару скользнули по телу Умути, сминая тонкий шелк рубашки. Каждое прикосновение обжигало даже через ткань. Умути выгнулся навстречу этим рукам, и Хару тихо рассмеялся — низко, хрипло, совсем не похоже на его обычный смех. — Такой красивый, — прошептал он, расстегивая пуговицы одну за другой. — Ты даже не представляешь, хён, как давно я хотел тебя вот так увидеть. — Представляю, — отозвался Умути, помогая ему стянуть рубашку с плеч. — Ты не слишком-то хорошо скрывал. — А ты не слишком-то хорошо притворялся, что не замечаешь, — парировал Хару и наклонился, чтобы поцеловать обнаженное плечо. Умути закрыл глаза, позволяя ощущениям захватить его целиком. Губы Хару были везде — на ключицах, на груди, на ребрах. Они спускались все ниже, оставляя влажные дорожки, и Умути чувствовал, как внутри разгорается жар, который он так старательно игнорировал последние полгода. Когда Хару добрался до пояса его брюк, Умути напрягся, но не остановил его. — Можно? — Хару поднял глаза, и в них мелькнула та самая прежняя щенячья преданность, смешанная с чем-то гораздо более темным. — Можно, — выдохнул Умути. Хару улыбнулся — широко, радостно, как будто ему подарили лучший подарок в жизни — и его пальцы принялись расстегивать пуговицу. Дальше все происходило медленно и тягуче. Хару раздевал его неспешно, с явным наслаждением, и Умути чувствовал, как от каждого нового участка обнаженной кожи по телу пробегает дрожь. Его собственная одежда давно осталась где-то на полу, но он этого даже не заметил — все его внимание было сосредоточено на Хару. Хару, который сейчас нависал над ним, раскрасневшийся, с прилипшей ко лбу челкой. Хару, чьи мышцы перекатывались под кожей при каждом движении. Хару, который был таким знакомым и одновременно совершенно новым. — Ты дрожишь, — заметил Хару, проводя ладонью по внутренней стороне бедра Умути. — Холодно, — соврал тот. — Я тебя согрею. Хару наклонился и поцеловал его — глубоко, жадно, прикусывая губу. Умути застонал в поцелуй и обхватил его ногами, притягивая ближе. Хару приподнялся на локтях, разрывая поцелуй, и посмотрел на Умути сверху вниз. Его зрачки были расширены, дыхание сбито, но в движениях сквозила та самая неловкость, которую он так старательно прятал за бравадой. — Хён, нам нужно… — он замялся, подбирая слова. — У тебя есть что-нибудь? Ну, чтобы… Умути мягко отстранил его и сел на кровати. Волосы растрепались, на щеках горел румянец, но голос оставался на удивление спокойным. — В тумбочке. Верхний ящик. Хару потянулся к тумбочке и, покопавшись, извлек оттуда небольшой флакон и квадратную упаковку. Он уставился на них так, будто держал в руках музейные экспонаты, а потом перевел озадаченный взгляд на Умути. — Ты… заранее купил? — А ты думал, я позволю тебе импровизировать? — Умути изогнул бровь. — Я, в отличие от некоторых, предпочитаю быть готовым. Хару открыл рот, закрыл, снова открыл. Его щеки стремительно краснели. — И давно? — выдавил он наконец. — Достаточно давно, — Умути пожал плечами с таким видом, будто речь шла о покупке новой сковородки. — Дай сюда. Он забрал у Хару флакон и откинулся обратно на подушки. Движения его были плавными, почти ленивыми, но Хару заметил, как подрагивают кончики пальцев. Умути выдавил немного смазки на ладонь и согнул одно колено, отводя ногу в сторону. Свободной рукой он потянулся вниз, и Хару, завороженный, проследил за этим движением. — Не смотри так пристально, — пробормотал Умути, но в голосе не было настоящего упрека. — Не могу не смотреть, — выдохнул Хару. — Хён, ты… Договорить он не смог. Умути чуть нахмурился, сосредотачиваясь, и первый палец скользнул внутрь. Движение было медленным, осторожным. Его ресницы дрогнули, губы приоткрылись — он явно делал это не в первый раз, но сейчас, под пристальным взглядом Хару, каждое ощущение отдавалось острее. — Расслабься, — прошептал Хару, сам не зная, кому это говорит — хёну или себе. Его собственное тело звенело от напряжения, но он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть момент. Умути тихо выдохнул и добавил второй палец. Мышцы на его животе напряглись, голова откинулась назад, открывая длинную линию шеи. С губ сорвался едва слышный стон. — Иди сюда, — позвал он, не открывая глаз. Хару не нужно было просить дважды. Он придвинулся ближе и опустил ладонь на бедро Умути, поглаживая большим пальцем напряженную мышцу. — Давай я помогу, — предложил он хрипло. Умути распахнул глаза и посмотрел на него. В этом взгляде читалось что-то такое уязвимое и одновременно вызывающее, что у Хару перехватило дыхание. — Помоги, — согласился Умути, убирая свою руку. Хару смочил пальцы смазкой и осторожно коснулся Умути. Тот вздрогнул, но не отстранился. Наоборот — чуть подался навстречу. — Медленнее, — выдохнул он, когда Хару попытался ускориться. — Я скажу, когда будет достаточно. И Хару слушался. Он добавлял по одному пальцу, внимательно следя за выражением лица хёна — за тем, как тот закусывает губу, как хмурится, как дыхание становится все более частым и поверхностным. Это было мучительно и прекрасно одновременно. — Еще, — скомандовал Умути спустя какое-то время. Его голос звучал ниже обычного, с той особенной хрипотцой, от которой у Хару все сжималось внутри. Он осторожно двинул пальцами, чуть разводя их, и Умути выгнулся навстречу, издав протяжный стон. — Вот так, — выдохнул он. — Хорошо. Достаточно. Хару осторожно убрал руку, и Умути тут же притянул его к себе, обхватывая ногами за талию. — Теперь ты, — прошептал он прямо в губы. — Медленно. — Я боюсь сделать больно, — признался Хару, и в его глазах на мгновение мелькнула та самая щенячья тревога. — Не бойся, — Умути погладил его по щеке. — Я подготовился. Я готов. Просто… не торопись. Хару кивнул и, пристроившись, начал входить — медленно, сантиметр за сантиметром, ловя каждое движение, каждый вздох, каждую дрожь ресниц Умути. — Хорошо, — прошептал Умути, сжимая пальцы на его плечах. — Очень хорошо. Продолжай. И Хару продолжил, чувствуя, как тесное тепло обволакивает его, как сердце колотится где-то в горле, как пальцы Умути скользят по его спине, оставляя едва ощутимые царапины. Все мысли исчезли — осталось только это: они вдвоем, движение, дыхание, тихие стоны. — Ты в порядке? — спросил Хару, замирая на мгновение. Умути посмотрел на него — раскрасневшийся, с припухшими от поцелуев губами, с растрепавшимися пшеничными волосами, в которых запутался лунный свет из окна — и улыбнулся. — В полном, — ответил он. — А теперь двигайся. Не торопись, — прошептал он, хотя сам уже горел от нетерпения. — Как скажешь, хён, — Хару снова улыбнулся своей лисьей улыбкой, но в этот раз она была полна нежности. — Я буду очень осторожным. И он действительно был осторожным. Мучительно, до дрожи осторожным. Сначала долго целовал, потом спускался губами все ниже, пока Умути не начал бессвязно шептать его имя. Затем, когда настал момент дальше двигаться, замер и посмотрел прямо в глаза. — Я люблю тебя, — сказал он. — Очень. Умути, не в силах больше ждать, сам подался бедрами навстречу, и Хару охнул от неожиданности. А потом они задвигались вместе — сначала неуверенно, притираясь друг к другу, находя общий ритм, а потом все быстрее, все отчаяннее. Хару что-то шептал ему на ухо — то ли признания в любви, то ли просто какие-то бессвязные нежности, — и Умути отвечал ему, сжимая пальцы на широких плечах. Когда волна наслаждения накрыла их обоих, Хару уткнулся лицом в изгиб шеи Умути и задышал часто-часто, как загнанный зверь. Умути запустил пальцы в его влажные волосы и молча гладил, пока оба не пришли в себя. Прошло несколько минут. Тишину нарушал только звук их дыхания, постепенно выравнивающегося, и приглушенный шум города за окном. — Хён, — позвал Хару хрипло. — М? — Ты не жалеешь? Умути повернул голову и посмотрел на Хару. Тот лежал рядом, подперев голову рукой, и в его глазах читалась тревога. Настоящая, непритворная. — А ты? — спросил Умути в ответ. — Нет. Конечно нет. — Тогда и я нет. Хару выдохнул и улыбнулся — той самой своей широкой улыбкой, от которой у Умути всегда теплело в груди. — Я боялся, что ты меня прогонишь, — признался Хару. — Честно. Даже когда полез целоваться, думал — сейчас схлопочу по лбу и все. — Я думал об этом, — серьезно сказал Умути. — Эй! — Но потом решил, что полотенце слишком далеко лежит. Хару рассмеялся и упал лицом в подушку. Его плечи тряслись от смеха, и Умути невольно улыбнулся, глядя на него. — Ты невыносим, — простонал Хару, поднимая голову. — Я тут душу изливаю, а ты шутишь. — Я не шучу. Полотенце действительно было далеко. Хару снова рассмеялся, на этот раз громче, и, придвинувшись ближе, обнял Умути за талию. — Хён, — позвал он, отсмеявшись. — М? — Теперь ты моя идеальная жена. — Хару! — Шучу, шучу! — Хару вскинул руки в примирительном жесте, но глаза его сияли лукавством. — Или нет. Умути закатил глаза, но не сдержал улыбки. Он притянул Хару ближе и поцеловал в макушку, чувствуя, как тот довольно вздыхает. — Спи уже, — велел Умути. — А завтра? — Хару поднял голову. — Мы же теперь... — А завтра ты пойдешь на пары. И не вздумай проспать. — А ты? — А я приготовлю завтрак. Хару просиял так, будто ему пообещали луну с неба. — Лучший хён на свете, — сказал он и, поерзав немного, устроился поудобнее, уткнувшись носом в плечо Умути. — Я тебя обожаю. — Знаю, — тихо ответил Умути. Он еще долго лежал без сна, слушая размеренное дыхание Хару и чувствуя его тепло рядом. И думал о том, что, наверное, он с самого начала знал, что так будет. Знал с того самого дня, когда этот мелкий нахал впервые появился в кофейне, посмотрел на него своими лисьими глазами и сказал: «Хён, а можно мне такой же напиток, как у вас? Только с двойным сиропом». И отказать ему было невозможно уже тогда.