Вперёд, вперёд, вперёд, вперёд, назад, вперёд, влево, вправо, влево.

Мернек уже семь дней шёл по коридорам неизвестного строения. "Шёл", впрочем, с большой натяжкой, поскольку свою единственную ногу ему пришлось отпилитьь в связи с обстоятельствами, в которых можно было бы обойтись и без данной крайности. Мернек полз по коридорам неизвестного строения уже четверо суток, и столько же он волотил за собой свою единственную ногу своей единственной рукой, одновременно пытаясь спроектировать в своей единственной голове план, в каком направлении ему стоит идти. Он пришёл (хотя, "пришёл", как мы уже выяснили - будет слишком преувеличенно, в целях сохранения стандарта и привычного вида текст здесь и далее будет всё также использоваться слова, однокоренные слову "Шаг", пусть, они и до не такого уж и необходимого к отделению ходильной конечности от тела были не совсем корректными, из-за особенностей организма Мернека) сзади, справа, сзади, спереди, слева, слева, слева, спереди, слева, справа, сзади. Вычев из этого пути ходы (некорректное слово - см. пред. скобки) моменты намеренного брождения туда-сюда, спровоцированные катанием по бетонному полу, что, как в скором времени выяснит Мернек, - является наиболее оптимальным способом передвижения по этой структуре, потому как ты перестаёшь воспринимать реальность той, какой она представлялась до катания по бетонному полу, а именно - головой не вскружённой намеренно спровоцированными ориентационными затруднительными положениями, одноногий серый индивид, лишённый своей единственной ноги (что технически делает его технически безногим, но фактически с ногой), принимает решение двигаться вперёд, вперёд, вперёд, вперёд, назад, вперёд, влево, вправо, влево ( последние пять этапов были отведены для перерыва на истеричное катание по бетонному полу), вперёд, вперёд, вправо, вперёд до упора. План был безупречен, если бы Мернек не был обезвожен полуторами месяцами без какого-либо намёка на жидкость в окружающей среде. Жидкость в его горбу кончалась, и последние пять дней он буквально выжимал из себя всё, что можно, чтобы попить, но страшная дегидратация сделала его настолько недееспособным, что найдя бутыль с мутной жидкостью он не смог его открыть. Когда последние его силы иссякли, в момент, когда он бросил все попытки откупорить крышку, повернув голову, за углом его озарил мираж кулера, с уже вставленным сверху бутылём с этой же мутноватой жидкостью. В тот же момент, когда он завалился на бок, в более удобное положение для ползания он увидел сбоку бутыля, который он так отчаянно пытался открыть последние двадцать шесть-двадцать девять минут (Меркену было сложно сказать точно, из-за проблем со счётом времени, которому он так и не смог научиться за свои двадцать шесть-двадцать девять флоппских лет, каждый год которых равен приблизительно двум третям от Оборота галактического диска вокруг своей оси, чего Меркен тоже не знал) наклейку, оповещающую независимого и свободного открывателя о содержимом самой себя, на которой значилась миндальная вода. К несчастью для Мернека, миндаль вызывала у него острейшую анафилаксию, при которой его внутренности раздувались настолько, что он терял способность к дыханию пятью своими лёгкими, когда для жизни флоппианцев необходимо как минимум четырнадцать. К несчастью для Меркена, три его лёгких уже были поражены рыбой паразитом, что он съел пару недель назад, в надежде восполнить жажду через поедание морского животного, которое, в свою очередь, оказалось недостаточно умерщвлённым для безопасного употребления в пищу, и теперь она присосадась к одному из узлов его трахей и питалась проглатываемыми соплями, запасы которых рыба держала в поражённых таким отношением к себе и использованием такого значимого органа в качестве мешка для запасной пищи, пару дней ныли о своей трагедии соседним органам (которым, честно говоря, было откровенно не до этого), а потом отказывали, предварительно написав заявление на куске проглоченной коры (которая входила в привычный рацион флоппианцев, но по веским причинам отсутствовала в организме данного нам случаем индивида), которое привычно составляло остросюжетную трагическую прозу на ~11150 слов, что представляла собой немногим преукрашенную автобиографию себя, и (при наличии) своих близких, с подробным описанием причины столь печального решения, ставящего крест на жизни рядового флоппианского лёгкого.