Tenderness in a Rough World

Афелия и Эштрей: Нежность в мире жестокости Грубые пальцы Эштрея, привыкшие сжимать стволы и пересчитывать купюры, дрогнули, когда Афелия в очередной раз прильнула к нему всем телом. От неё пахло ванилью и домашним уютом — запахами, которые не должны были проникать в прокуренную машину, где пахло бензином и опасностью. Но она умудрилась притащить их сюда, рассыпая крошки от печенья по сиденью. «Ты опять не ел», — прошептала она, прижимаясь щекой к его щеке, не боясь порезаться об эту остроту, которую он выставлял наружу для всего мира. Эштрей замер. Он не умел принимать нежность. Феско научил его драться, толкать товар, уходить от ментов, но никто никогда не учил его, что делать, когда маленькая богатая девочка с глазами цвета грецкого ореха смотрит на тебя так, будто ты не уличный пёс, а человек. «Не нужно», — хрипло ответил он, но руки уже сами легли на её талию, сжимая тонкую ткань платья. Афелия улыбнулась — эту победу она одержала, и он это знал. За стеклом автомобиля Ру что-то эмоционально объясняла Джулс, размахивая руками, но Афелия видела только его. Как Эштрей отводит взгляд, когда она смотрит слишком долго. Как его кадык дёргается, когда она касается его запястья. Как он готов свернуть горы, но боится разбить её, такую хрупкую, случайным движением. «Папа узнает о нас», — сказала она тихо, но без страха. Эштрей усмехнулся, провёл большим пальцем по её скуле. Ричард-старший — гребаный король подпольного рынка оружия, но дочь смотрела на гангстера из соседнего района так, что Эштрей готов был принять пулю от её отца, лишь бы она продолжала так смотреть. «Твой папа продаёт пушки, малышка», — напомнил он, и в голосе проскользнула та сталь, что делала его легендой Ист-Хайланда. — «Я толкаю дурь. Мы квиты». Афелия рассмеялась — звонко, заразительно, тем смехом, ради которого люди готовы были сворачивать горы. Она потянулась к нему, обвила руками его шею и прижалась так крепко, будто пыталась вплавить себя в его кожу. «Значит, нам суждено быть вместе», — выдохнула она прямо в губы.