Эскаль-Вигор | (1899)

В первый день июня Анри де Кельмарк, молодой Дикграф или граф Диги, владелец замка Эскаль-Вигор, принимал многочисленную компанию. Он устроил своего рода «Радостный въезд», чтобы отпраздновать возвращение в колыбель своих предков, в Смарагдис — остров самый богатый и самый обширный среди одного из этих призрачных и героических северных морей. Заливы и фьорды острова причудливо изрывают и расчленяют берега, превращая их в архипелаги и дельты самых разнообразных очертаний. Смарагдис, или Изумрудный остров, зависел от королевства Керлингаланды, наполовину германского и наполовину кельтского. У истоков западной торговли здесь обосновалась колония ганзейских купцов. Кельмарки утверждали, что ведут своё происхождение от морских королей, или датских викингов. Банкиры, в некоторой мере смешавшиеся с пиратами, люди действия и знания; они последовали за Фридрихом Барбароссой в его походах по Италии и отличились непоколебимой привязанностью и верностью своему королю — к дому Гогенштауфенов. Один из Кельмарков даже был любимцем Фридриха II, султана Луккеры. Этого страстного императора, самого артистичного из представителей романтического швабского дома, который прожил глубокие и мужественные мечты Севера на сияющей родине солнца. Этот Кельмарк погиб в Беневенто вместе с Манфредом, сыном своего друга. Сегодня же в бильярдной зале Эскаль-Вигор была одна картина. Она изображала Конрадина, последнего из Гогенштауфенов, обнимающего Фридриха Баденского перед тем, как вместе с ним взойти на эшафот. В XV веке в Антверпене процветал один Кельмарк, кредитор королей, подобно Фуггерам и Сальвиати. Этот человек принадлежал к числу тех роскошных ганзейцев, которые направлялись в собор или на биржу, предваряемые музыкантами с флейтами и виолами. Историческое и даже легендарное жилище, сочетающее в себе черты тевтонского бургa и итальянского палаццо, замок Эскаль-Вигор возвышается на западной оконечности острова — у пересечения двух очень высоких дамб, откуда он господствует над всей страной. С незапамятных времён Кельмарки считались господами и защитниками Смарагдиса. Забота о содержании и сохранении величественных дамб лежала на их плечах уже в течение многих столетий. Даже строительство этих огромных укреплений приписывали одному из предков Анри — укреплений, которые навеки спасли эту страну от тех наводнений и полных затоплений, в которых погрузились в пучину несколько соседних островов. Лишь однажды, около 1400 года, в ночь катастрофы, море сумело прорвать часть цепи искусственных холмов и покатить свои яростные волны до самого сердца острова. Предание же гласило, что бург Эскаль-Вигор был достаточно просторным и снабжённым запасами, чтобы служить убежищем для всего населения. Пока воды покрывали остров, Дикграф приютил у себя свой народ, и когда волны отступили, он не только восстановил дамбу за свои сбережения, но и заново отстроил хижины горожан. Со временем эти дамбы, почти пятисотлетнего возраста, приобрели вид естественных холмов. На их вершинах были посажены густые ряды деревьев, слегка перекошенных западным ветром. Самой высокой точкой было то место, где две линии холмов соединялись, образуя нечто вроде плато или мыса, выступающего в море подобно шпоре или носу корабля. Именно на самом конце этого мыса и возвышался замок. Обращённая к океану, круто обрезанная дамба представляла собой гранитную стену, напоминавшую те величественные скалы Рейна, в которых, казалось, был вырублен замок, венчающий их вершину. Во время прилива волны приходили разбиваться у подножия этой крепости, воздвигнутой против их ярости. Со стороны суши две дамбы спускались пологим склоном, и по мере того как они расходились, их ответвления образовывали долину, всё более расширяющуюся, которая представляла собой великолепный парк с рощами, прудами и пастбищами. Деревья, никогда не подвергавшиеся обрезке, раскрывали широкие веера, постоянно трепещущие от ветреных порывов. Стремительные бег оленей проносился, словно рыжая молния, среди густых крон, где коровы щипали влажную и сочную траву почти текучего зелёного цвета, принесшего острову его имя — Смарагдис, или Изумруд. Несмотря на популярность Кельмарков в этой стране, последние двадцать лет владение оставалось необитаемым. Родители нынешнего графа, молодые и прекрасные люди, любили друг друга до такой степени, что не смогли пережить один другого. Анри родился за несколько месяцев до их смерти. Его бабушка по отцовской линии взяла его к себе, но больше не захотела ступить ногой в эту местность, чью душную атмосферу и опьяняющий климат она считала причиной преждевременной кончины своих детей. Кельмарк был воспитан на материке, в столице королевства Керлингаланды, а затем, по совету врачей, его отправили учиться в международный пансион в Швейцарии. Там, в Боденбергском замке, где прошли годы его юности, Анри долго представлялся хрупким белокурым юношей, которому угрожали анемия и чахотка. Молодой человек был с задумчивым и сосредоточенным выражением лица; с широким выпуклым лбом; с щеками бледно-розового оттенка; с ранним огнём, пылавшим в его больших глазах тёмно-синего цвета, переходившего в фиолетовый оттенок аметиста, в пурпур облаков и волн на закате; с головой слишком большой, давившей своей тяжестью на опущенные плечи; с худыми конечностями; с грудью, лишённой крепости. Слабое телосложение маленького Дикграфа даже делало его мишенью для издевательств со стороны товарищей по учёбе, но он избегал их благодаря престижу своего ума — престижу, который распространялся даже на преподавателей. Все уважали его потребность в одиночестве, в мечтательности, его склонность избегать обычных развлечений, гулять одному в глубине парка, имея в качестве спутника лишь любимого автора или, чаще всего, довольствуясь только собственными мыслями. Его болезненное состояние ещё более усиливало его впечатлительность. Частые мигрени и лихорадки приковывали его к постели и изолировали на несколько дней. Однажды, когда ему только исполнилось пятнадцать лет, он едва не подумал, что утонет во время прогулки по воде: один из его товарищей опрокинул лодку. Несколько недель он находился между жизнью и смертью, а затем, благодаря странной прихоти человеческого организма, оказалось, что несчастный случай, который едва не унёс его, вызвал благотворный кризис — то спасительное изменение, которого так долго желала его бабушка, для которой он был всей любовью и последней надеждой. Вместе с опекунами молодого графа она даже выбрала этот столь далёкий пансион, потому что он представлял собой одновременно и образцовое учебное заведение, и настоящий курхаус, расположенный в самой здоровой части Швейцарии. До своего превращения в космополитический пансион, предназначенный для молодых патрициев обоих миров, Боденбергский замок был лечебным заведением с купальнями, местом встречи элегантных больных из Швейцарии и Южной Германии. Таким образом, бабушка Анри рассчитывала на здоровый климат долины Аре и на гигиенические условия этого воспитательного дома, чтобы удержать в жизни, чтобы возродить единственного потомка прославленного рода. Разве этот обожаемый внук не был единственным ребёнком её детей, умерших от слишком большой любви? Кельмарк не только вновь обрёл здоровье, но и оказался одарённым новым телосложением. Быстрое выздоровление вернуло ему прежние силы, но он с удивлением заметил, что растёт, что становится шире в плечах, что приобретает мышцы, развитую грудь, плоть и кровь. Вместе с этим возвращением юности к Кельмарку пришли чистосердечие, наивность, простодушие, мягкость и утешение, которых его душа, до того слишком учёная и слишком рассудочная, не знала. Прежде презиравший атлетические занятия, теперь он начал ими заниматься и в конце концов превзошёл в них всех. Далёкий от того, чтобы, как прежде, сторониться опасных испытаний и жестоких состязаний, он отличался теперь своей отвагой, своим упорством; и тот, кто когда-то, чтобы избавить себя от усталости восхождения на Юру, часто прятался в подземельях, в глубине старых купален дома водолечения, теперь блистал среди самых неутомимых горных восходителей. Он остался одновременно и читателем, и человеком учёности, и большим любителем физических подвигов и изящных игр; в этом отношении он напоминал совершенных людей — гармоничных живых представителей эпохи Возрождения. После смерти обожаемой им вдовствующей графини он приехал поселиться на землю, о которой со времени своих школьных лет хранил сыновнюю память и жители которой, порывистые и непосредственные, должны были понравиться его душе, жаждавшей изобилия чувств и откровенности. Варвары Смарагдиса принадлежали к той кельтской расе, которая дала начало бретонцам и ирландцам. В XVI веке смешение с испанцами ещё более закрепило и укоренило там преобладание тёмной крови над светлой блондинной лимфой. Кельмарк знал, что эти островитяне, резко отличавшиеся своим нервным и смуглым сложением от окружавших их белокожих и розоватых народов, составляли также исключение во всём остальном королевстве своей глухой сопротивляемостью христианской и особенно лютеранской морали. Во время обращения этих земель в христианство варвары Смарагдиса приняли крещение лишь после войны на истребление, которую христиане вели против них, чтобы отомстить за апостола святого Ольфгара, замученного с помощью всевозможных варварских изобретений; эти мучения, впрочем, были тщательно и почти профессионально изображены на фресках, украшавших приходскую церковь Зутбертинге, учеником Тьерри Боутса — живописца, прославившегося изображениями людей, с которых снята кожа заживо. Легенда гласила, что женщины Смарагдиса особенно отличились в этой резне, настолько, что добавили к жестокости ещё и распутство, поступив с Ольфгаром так же, как вакханки поступили с Орфеем. Несколько раз на протяжении веков в этой земле с пылким темпераментом и непреклонной самостоятельностью возникали чувственные и мятежные ереси. В королевстве Керлингаланды, ставшем весьма лютеранским, где учение господствовало как государственная религия, скрытое и порой взрывоопасное безбожие населения Смарагдиса представляло одну из забот консистории. Поэтому епископ епархии, от которого зависел так же и остров, направил туда воинствующего доминиканца, исполненного хитрости, болезненного и желчного сектанта по имени Бальтус Бомберг. Он жаждал отличиться, поэтому отправился в Смарагдис словно в крестовый поход против новых альбигойцев. Несомненно, его усилия по катехизации окажутся напрасными. Несмотря на давление христианства, остров сохранял свою изначальную склонность к распущенности и язычеству. Ереси антверпенцев Танкелина и Петра Ардуазье, которые с разницей в пять веков волновали соседние земли Фландрии и Брабанта, пустили глубокие корни в Смарагдисе и укрепили его первобытный характер. Всякого рода предания и обычаи, вызывающие отвращение в других провинциях, продолжали здесь сохраняться, несмотря на анафемы и церковные предписания. Кермессе здесь разражалась плотскими буйствами, более дикими и более необузданными, чем во Фрисландии и Зеландии, которые, однако, славились неистовством своих обетных празднеств, и казалось, что женщины ежегодно в эту пору становились одержимыми той кровавой истерией, которая некогда привела в безумие палачей епископа Ольфгара. Благодаря этому странному закону контрастов, согласно которому крайности соприкасаются, эти островитяне, ныне лишённые определённой религии, оставались суеверными и фанатичными, как большинство варваров иных стран туманов, призрачных видений и обманчивых небесных явлений. Их склонность к чудесному была отмечена влиянием древних теогоний, мрачных и фаталистических культов Тора и Одина, но суровые желания смешивались с их причудливыми фантазиями, а эти фантазии, в свою очередь, усиливали их нежности так же, как и их отвращения.