Сын Астории

Хогвартс-экспресс выдохнул клубы пара, лязгнул тормозами, и платформа 9¾ мгновенно заполнилась гомоном детей, стуком чемоданов, криками «мам! пап!». Астория стояла у края перрона, вглядываясь в мелькающие лица, и боялась, что не узнает его — они не виделись с первого сентября. Она увидела Тома сразу. Высокий, прямой, тёмные волосы идеально лежат, мантия безупречна. Он шёл сквозь толпу, не сворачивая, как нож сквозь масло. Другие дети перед ним расступались. И вдруг он остановился. Увидел её. Астория улыбнулась — той счастливой, испуганной улыбкой, которая ничего не может с собой поделать. Том замер, не сводя с неё глаз. Она знала, как выглядит. Зеркало не врало: за несколько месяцев скулы заострились, глаза провалились, ключицы выпирали из-под ворота старого платья. Руки — тонкие, почти прозрачные, с синими прожилками. Она пыталась надеть что-то получше, но всё равно выглядела так, будто её только что выписали из больницы. — Мама, — сказал Том. Это было теплое слово было произнесено без тени радости в голосе. — Том, — она шагнула к нему, обняла, прижалась щекой к груди — он уже был выше неё. Он не обнял в ответ. Стоял, как столб, руки по швам. — Ты похудела, — сказал он. — Немного. — Это не «немного». Астория отстранилась, заглянула в его лицо. Он смотрел на неё тёмным, тяжёлым взглядом, в котором не было злости — только холодное изучение. Как врач, который уже знает ответ, но не может в него поверить. — Пойдём домой, — мягко сказала она. — Я испекла пирог.

***

Дом без бушующей зелени роз казался голым, но внутри пахло яблоками — тем самым запахом, который всегда означал «дом». Астория хлопотала на кухне, поставила перед сыном тарелку, отрезала пирог. Том посмотрел на еду. — Корицы нет, — заметил он. — Нет, — она виновато улыбнулась. — И сахара почти нет. Но яблоки свои, из сада. С прошлого года. Представляешь, под заклинанием стазиса они могут лежать несколько лет. Я раньше этого не знала. Он отломил кусочек, положил в рот. Жевал медленно, глядя в сторону. — Спасибо, — сказал тихо. Но не доел.

***

Том вышел в коридор, чтобы взять мантию, и замер. В прихожей висел комбинезон. Грубая хлопчатобумажная ткань, потёртости на коленях, следы маслянистой пыли на рукавах. Складской номер на нагрудном кармане, выцветший от множества стирок. — Что это? — спросил Том, не оборачиваясь. Астория вышла из кухни, вытирая руки. Посмотрела на комбинезон, потом на сына. — Моя рабочая одежда, — сказала она, глядя в пол. Он повернулся медленно. Лицо — каменное. Только чёрные глаза горели. — Где ты работаешь? Молчание. — На заводе? — шёпот разнёсся в тишине. Она не стала врать и смягчать правду. Стояла перед ним в своём старом платье, худая, бледная, с мозолями на ладонях, и смотрела прямо. — Зачем? — его голос стал тихим. Слишком тихим. — Потому что деньги кончились. Мипси забрали. Род Гринграсс больше не платит. Семьсот галлеонов ушли на выкуп дома, почти ничего не осталось. — Она говорила спокойно, как докладывала. — Мне нужно было есть. И жить. И ждать тебя. — Ты — волшебница, — Том шагнул к ней. — Ты могла… колдовать. Могла наложить иллюзию. Украсть. В конце концов! — Я не воровка, Том! — Лучше быть воровкой, чем прислуживать магглам на заводе! — Я не прислуживаю, — голос Астории дрогнул, но не сломался. — Я работаю. Делаю прицелы для танков. — Им плевать, кто ты и что ты делаешь! — Том почти крикнул. — Ты для них — никто. Одна из тысяч баб в комбинезонах! Они плюют на тебя, платят гроши, а ты благодарна! — Да, — выдохнула Астория. — Благодарна. Потому что если бы не они, я умерла бы с голоду этой зимой. Том замолчал. Смотрел на неё. На впалые щёки, на выпирающие ключицы, на руки, которые когда-то были такими ухоженными, а теперь покрыты мелкими шрамами и мозолями. На синие от усталости круги под глазами. Он развернулся и вышел. Дверь хлопнула — так, как хлопают, когда злость перешла в бешенство, которое некуда деть. Астория осталась стоять в коридоре. Потом медленно опустилась на стул, положила руки на колени. Комбинезон висел на своём месте. Она не сняла его заранее. Может быть, подсознательно хотела, чтобы он увидел. Она сидела и ждала.

***

Том вернулся под вечер. Вошёл тихо, снял обувь, повесил мантию на свой крючок. Прошёл в гостиную, сел в кресло у камина. Молча. Долго смотрел на огонь. Астория села на краешек дивана напротив. — Я не хотела, чтобы ты узнал так, — сказала она. — Но я не умею врать тебе. По крайней мере, в важном. — Ты врала в письмах, — тихо сказал Том. — «У меня всё хорошо». «Не волнуйся». «Я справлюсь». — Я не хотела, чтобы ты бросал учёбу. Чтобы приехал и… не знаю. Навредил своему будущему. — Навредил? — он усмехнулся, глядя в камин. — Я в Хогвартсе, мама. Самое безопасное место в Британии. А ты здесь… работаешь, ешь чёрт знает что, спишь на голодный желудок. — Он повернул к ней голову. — И ты боялась, что я себе наврежу? Она молчала. — Почему ты не сказала? — спросил он. В голосе не было злости. Только усталость. — Потому что ты бы приехал. — Да. — И что бы ты сделал? — Астория подалась вперёд. — Том, тебе четырнадцать. Ты не можешь работать. Не можешь содержать нас обоих. Ты пока не можешь… ничего. — Она вздохнула. — Я тоже не могла. Поэтому я пошла туда, где нужны были руки. Он отвернулся. — Ты не должна была. — А что мне оставалось? — Голос Астории стал твёрже. — Волшебный мир вышвырнул меня на помойку. Никто не дал мне работу. Никто не подал руку. Моя фамилия стала синонимом скандала. А магглы… — она помолчала. — Магглы не спрашивали, кто я. Им было важно, могу ли я работать. И я могла. Том молчал. В камине потрескивали дрова, нарушая тяжелую тишину. — Ты знаешь, что я к ним чувствую? — спросил он наконец. — Знаю. — Ты знаешь, что я их презираю. Они слабые. Жалкие. Всё, что они умеют, — разрушать. Войны, бомбы, грязь. А ты… ты работаешь на них. Для их войны. — Я работаю для себя, — сказала Астория. — И для тебя. Не для них. — Какая разница? — Такая, — она подошла ближе, села на подлокотник его кресла. — За несколько месяцев я поняла кое-что, Том. Магглы — не монстры. Они не звери. Они… такие же. У них тоже болят спины после смены. У них тоже дрожат пальцы от холода. Они теряют детей, мужей, дома. Они плачут по ночам. Так же, как мы. — Мы не такие, — процедил он. — В главном — такие, — Астория взяла его руку, сжала — холодную, неподвижную. — Мы все хотим одного: чтобы наши дети были сыты, чтобы завтрашний день не пугал, чтобы война закончилась. У них нет магии, Том. Но есть смелость. Есть терпение. Есть желание жить. Я не прошу тебя их любить. Но не ненавидь их за то, что они не родились с палочкой. Он выдернул руку. — Ты изменилась, — сказал он. — Ты стала… мягкой. — Я стала честной, — ответила она. — С собой. Наконец-то. Том встал, подошёл к окну. За стеклом темнел сад, яблони тянули ветви к звёздам. — Когда я выучусь, — сказал он негромко, — когда встану на ноги… ты больше никогда не будешь работать. Астория молчала. — Никогда, — повторил он, не оборачиваясь. — Ни на магглов. Ни на волшебников. Ты не будешь знать, что такое работа. Не будешь стоять в очередях за хлебом. Не будешь считать кнаты до зарплаты. — Том… — Я сделаю так, чтобы тебе никто не мог отказать. Чтобы твоей фамилии боялись. Чтобы тебя носили на руках. — Он повернулся. В его глазах горел холодный, ровный огонь. — Клянусь. Астория встала, подошла к нему, положила ладонь на плечо. — Я не просила тебя о клятвах. — А я не просил тебя идти на завод. Она не нашлась, что ответить, и просто обняла его. Он обнял в ответ — крепко, но бережно, будто она была чем-то хрупким, что можно разбить одним неосторожным движением.

***

Ночью, когда дом затих, Астория долго не могла уснуть. Смотрела в потолок, слушала, как в комнате сына скрипнула кровать, — значит, он тоже не спит. «Когда я выучусь… ты больше никогда не будешь работать». Она не знала, исполнит ли он обещание. Не знала, каким человеком он станет. Но сейчас, в этой тишине, она позволила себе ненадолго поверить в его слова.