Я бы хотел касаться

Непонятно, когда он пересёк эту грань между игрой и жизнью, между шуточным флиртом и серьёзной надеждой на большее, между желанием тела и желанием души вместе с телом. Целиком. Полностью. Всего. Смотря в большие белые глазницы, которые удивительным образом подражают мимике владельца, хочется стянуть ненужную вещь и посмотреть в реальные глаза. Какие они? Неважно, Уэйд уверен, что самые прекрасные. Нью-Йорк с высоты крыш был ярким, пестрящим, далёким. В холоде ночного ветра не ощущалось той же учтивости, что и там, среди улочек и подворотен. Ветер был настоящим, честным, не прячущимся между множеством стен. Возможно, именно этого не хватало в последнее время. Среди всех масок и утаек не хватало правдивости, но он не требовал. Не имел права. Паучок сам решает, кому открыться, и Уэйд не смеет надеяться, что он окажется в этом списке. Они сидят рядом и соприкасаются коленями. Чувствуется жар чужого тела, а так же некоторое головокружение, от которого хочется нести всякую чушь и слушать, как он смеётся. А ещё хочется молчать и просто смотреть. Молчать, чтобы не сказать опять лишнего, чтобы не чувствовать осуждающий взгляд, который уже давно не был серьёзен в своём осуждении. И это странно. Тогда, несколько лет назад, осуждение было понятным чувством, всё-таки Дэдпул — это Дэдпул. Его герой не мог знать его глубже, ну а если бы и копнул, то отрыл бы что-то похуже. И он копнул, огляделся, обосновался внутри и решил не съезжать. И осуждения не было — вот что удивительно. Знает ли Паучок, что он делает с ним? А сам Уэйд знает? Он уже давно не желает просто тело. Он уже давно желает всё, что касается такой личности, как «Человек-паук». Залезть под кожу, оказаться близко к сердцу и узнать всю подноготную этого загадочного парня. Тот, вроде, говорит, вроде, даже про себя, но никогда не даёт никакой информации. Зато Уэйд помнит даже то немногое: что любит есть, как двигаются его плечи, когда он зол или расстроен, как шевелится подбородок при улыбке. И множество доступных ему, недостойному доверия, мелочей. Невозможно коснуться. Нет дозволения. Он может сколько угодно обнимать его, кидаться на шею или тащить на руках, но это всё будет не то. Он бы хотел целовать его плечи, он бы хотел стать его телом, залезть глубже, быть ближе, быть важнее. Но есть ли хоть шанс? Нет, конечно. Если и есть, то точно в другой реальности. Не где он — сумасшедший наёмник. Не где он — одна сплошная проблема (с головой). Может, в той, где он всё тот же Уэйд Уилсон, или где он милая девчуля. Не здесь. Не с ним. Они уже какое-то время сидят молча. Маска, поднятая до переносицы, открывает вид на губы, которые не принадлежат Уэйду. И не будут. Как бы сердце сладко ни сжималось от каждого выдоха, теплота которого чувствуется даже через костюм. Хотелось бы, чтобы эта близость тел что-то значила не только для него самого. Как бы нутро ни рвалось ближе, заставляя ощущать преданность.  Уэйд и преданность. Когда же его приручили? Возможно, с самого начала. Горячий кофе в руках обоих становится тёплым, а звуки живых улиц где-то там вдруг слышатся отчётливее. Уэйд словно выныривает. Возвращается к реальности. — Знаешь, я уж думал, ты сломался, — смеётся Паучок, плечом прижимаясь к его плечу. Исключительно от холода. — Я подумал, нашему свиданию нужно чуть больше личного пространства, — изверг он из себя первое, что пришло на ум. Как обычно. Паук только усмехнулся и допил остатки чёрной жидкости, поморщившись. — Гадость, уже остыл, — констатирует он и кидает стаканчик в помойку прямо в переулке под зданием, на котором они сидят. Герой уже хочет натягивать маску обратно, как вдруг чувствует на своём лице кожу чужих перчаток, вытирающих край его губ. Он поднимает взгляд на напарника. На друга. На… кого? Кто Уэйд для него? Кто он для Уэйда? Крутой парень в суперкостюме? Или, может, саркастичный студент-ботан? Что, если не важен никто из них? Тогда это ложные надежды? Он прекрасно понимает. Прекрасно это понимает и всё равно надеется. Как различить, что для Уэйда это тоже что-то значит? Непроизвольно останавливается сердечный ритм на секунду. Питер поднимает взгляд на красно-чёрную маску напротив, так же приподнятую до носа. Шрамированные губы поджались. Но привычной несерьёзности не чувствуется. Куда-то испарились шутки, остались лишь взгляды. Уэйд не убрал руку сразу, приложив её к щеке. Хотя бы так. Хотя бы немного. Он думал, его оттолкнут, и он насладится лишь мгновением, но мгновение шло, а напротив вдруг прильнули к ладони щекой. Он застыл, не в силах двинуться хоть на миллиметр, лишь бы не спугнуть наваждение. Его руку накрыла чужая, тёплая. Глазницы маски закрылись, владелец прикрыл глаза. Кажется, воздух начинает входить и выходить резче, неравномерно, слишком быстро или вовсе не входить, он забывал дышать. Сказать было нечего. Страшно прогнать галлюцинации перед глазами и оказаться в реальности, страшно отпустить и страшно держаться за него и дальше. Паучок же явно глядит в самую суть, глядит в пустоту, надеясь, что та посмотрит в ответ. И она смотрит. Из глубины огромными глазищами. Она не может сопротивляться только этому человеку. И отвечает тоже только ему. Питер чувствовал тепло чужой руки и не хотел отпускать. Он чувствовал, что в этот раз нет несерьёзности. Всё происходит в действительности. И единственный страх — услышать шутку. Увидеть новый забор между ними. Поэтому, пока наваждение не спало, он подаётся вперёд и обнимает. Он не готов на что-то большее. Боится. Страшно перешагнуть границу — лучше оставаться там, где ещё можно шагнуть назад, если толкнут. Где не пропадёт земля под ногами, где пока есть хлипкая опора. Но есть хоть какая-то. Это объятие другое. Не такое, как все до этого. Оно говорило, объясняло, окутывало полностью и заставляло трепетать. Оно было более личное. Более интимное, чем все те пародии на объятия до этого. Этого было мало, но Уэйд не посмеет посягнуть на эту границу. Не сегодня. Потерять Паука сейчас из-за эгоизма было бы больнее, чем потерять его от того, что просто надоел или ещё что. Раз уж тот сам был готов только на это (уже на это), то Уэйд не против, он только за. Но насколько ещё хватит его выдержки? Сколько ещё он сможет не пытаться подойти ближе, не пытаться пересечь границу, не пытаться касаться тела, стараясь коснуться души?