Гран-при в Монако: последствия

      

***

Отвратительно.       Перчатки поддаются не сразу, он промахивается несколько раз, прежде чем цепляется за край темного тканевого материала и начинает тянуть его в зону пальцев. Один из механиков по воле случая пересекается с сошедшим пилотом взглядом и мгновенно поджимает губы, прекрасно понимая настрой мужчины, снимающего с себя шлем и остатки защиты. — Макс. Его окликает знакомый голос с хрипотцой и французским акцентом. Он звучит ровно, почти монотонно, но выдает признаки нервозности. Возможно, даже неожиданной от такого человека, как технического директора команды. — Макс, мы... Ферстаппен выдает звук между цоканьем и тяжелым вздохом, проводит головой справа налево, тем самым мгновенно прерывает чужую речь. Он кладёт свой шлем с мордой красного Льва на первое попавшееся место, совершенно не заботясь о его дальнейшей судьбе. — Мне не интересно слушать ваши, блять, оправдания, парни, они мне не нужны, поймите. Мне нужен результат, и начинает казаться, что он нужен только мне. Проблемы все те же, двигатель неисправен, я уже говорил об этом раньше, верно, Пьер? Риторический вопрос из уст мужчины, после которого помещение погружается в непривычную тишину. Голос Макса опасно балансирует между раздраженностью и злостью, он выделяет чужое имя так, будто выплёвывает застрявшую в горле рыбную кость. Признаться, в какой-то степени так и было. Ваше глубоко вдыхает, покачивая головой и переплетая собственные пальцы за спиной. Ему было абсолютно нечего возразить, а конфликтовать с Максом, учитывая его подвешенное состояние по контракту, хотелось в самую последнюю очередь. Очевидно, они поменяют двигатель к Гран-при в Барселоне, но конкретно сейчас это не имело ни малейшего значения для четырёхкратного чемпиона мира. Сезон складывался паршиво. Размышляя о том, что ответить голландцу, Пьер отступает в сторону, тем самым освобождая путь проходящему мимо механику. Находясь не в лучшем расположении духа, Макс быстро теряет интерес к происходящему и кидает взгляд на наручные часы. Подобные заминки в диалоге, который был инициирован не им, сейчас вызывают искреннее раздражение и ничего более. — Я теряю время, мне еще нужно переодеться и дать комментарии прессе. Встретимся в Барселоне, может быть, там я проеду больше. Может быть.

***

Быстрый диалог с прессой, пара заученных по пути фраз. Были проблемы с двигателем, он заглох, молился, чтобы остальные среагировали и проехали правее. Ничего примечательного, ничего, за что можно особо зацепиться, но всё то, что удовлетворяет чужие умы. Макс говорил во многом на автомате, избегая неудобных для себя реплик. Журналисты не наседали, оставались довольными ответами пилота. Он отделывается от них даже удивительно быстро и уходит под аплодисменты, их изначально устраивает случайный парень с другого конца помещения. Остальные подхватывают, пока Макс полуулыбается, благодарит и покидает пресс-зону. Жмурясь из-за резкого солнца на фоне искусственного освещения внутри помещения, Ферстаппен поправляет кепку и размеренным шагом возвращается в преимущественно пустой моторхоум редбулла, по пути ловит себя на мысли, что чертовски хочет пить. Он украдкой здоровается с парнем из команды, кивает на чужое: «Очень жаль, что так произошло, просто пиздец», обменивается с тем парой бездушных, сказанных во многом на автомате, фраз. Сочувствующий коллега поднимает недавно открытую банку редбулла в честь Макса, делает пару глотков и вскоре исчезает за дверью. Служба. После его ухода Макс достаёт новую, серебрянно-синюю банку энергетика; холод металла из-за продолжительного нахождения в холодильнике неумолимо обжигает длинные пальцы, вынуждая перехватить её правой рукой более уверенно. На языке все еще вертится дюжина невысказанных фраз, так и недошедшие до своих получателей оскорбления и ругательства. В ушах ужасно звучащий всхлип двигателя, безбожно теряющего свои обороты. Чужая ошибка и самонадеянность команды, которая решила сделать из него подопытного кролика в эксперименте: «Сколько Гран-при выдержит полуживой двигатель, если вовремя не заменить его на новый?» — привела к DNF на первых секундах гонки. Идиоты, беспросветные идиоты. Макс тяжело вздыхает, когда проводит свободной ладонью по голове, тем самым поправляет растрепанные волосы и заправляет часть из них за ухо. Во многом машинальный жест с его стороны, со временем доведённый до уровня привычки. Такая же обыденность, как чистить зубы и пить чёрный кофе без сахара по утрам. Он протягивает неопределённый звук, нечто между негодованием и нецензурной лексикой. Делает шаг в сторону, недолго, скорее машинально вспоминая, где находится зона пилотов. Ноги ведут по привычному маршруту: дверь правее бара поддаётся небольшому давлению, пропуская гонщика внутрь. Коридор ведёт мимо кабинета директора Лорана Мекиса — седовласого мужчины, сменившего Хорнера на посту чуть меньше года назад. Макс невольно ловит себя на мысли о том, что он не видел нынешнего главу уже несколько дней. Возможно, это к лучшему. В комнате медиазоны никого не было, несмотря на открытую дверь, свет был выключен, как и многочисленное техническое оборудование. Скорее всего, помещение в очередной раз забыли закрыть. Кто-то из команды вскоре обязательно будет недоволен чужой памятью и крайне "лестно" выскажется об этом. Мысль вызывает несдерживаемый смешок. Ферстаппен не задерживается в коридоре. Оказавшись у места назначения, он вставляет ключ в замочную скважину и проходит внутрь, когда замок поддаётся. Небольшая, но уютная и располагающая всем необходимым от шкафа до дивана и телевизора, комната, встречает пилота запахом затхлости по вине кондиционера, не работающего несколько часов, и чего-то синтетического. Возможно, слабый, но резкий запах исходил от старой, никому не нужной и забытой самим Максом балаклавы в углу. Редбулловец открывает окно на проветривание, находит пульт на столе и включает телевизор с трансляцией Гран-при. *** Монако складывалось интересно и, во многом, абсурдно. Сначала Стролл не вписался в поворот и врезался в стену, вызвав красные флаги, потом Шарля отправили на пит-стоп, сместив его с позиции — зачем это было сделано, Макс откровенно не понимал и полностью разделял негодование принца. Двигатель его напарника, Хаджара, недалеко ушел от своего собрата по команде и вызывал огромное количество жалоб Исаака, мало того, он даже дымился — это было отмечено и пилотом, и соперником позади него. Механики Редбулла разводят руками по радио, заявляют, что не могут ничего сделать. Макс может им поверить, но может и понять Исаака, который из последних сил пытается дотащить это ведро с колёсами до финиша и принести очки команде. Герой, не иначе. До окончания злосчастной гонки остаётся не так много, меньше 20 кругов. Макс достаёт и, не глядя, открывает новую банку энергетика, наблюдая за происходящим на трассе. Неожиданно происходит это. Шарль стремительно падает в таблице. Красные флаги, почти сразу повтор причины. Болид врезается в стену с глухим стуком, повреждая барьер. Торможение и попытка поворота на повторе выглядит странно — машина будто отказывается слушать пилота. Тормоза. Макс помнит, как Леклер жаловался ему на них, называл их ужасными, неработающими и вызывающими проблемы. Они разговаривали об этом вчера вечером, когда Шарль зашёл к нему домой после квалификации, растроенный четвёртым стартовым местом. Тогда Леклер сел рядом с Максом, прислонившись плечом к плечу, по какой-то причине не нарушая оставшуюся дистанцию первым. Вероятно, эмоции брали вверх, и Леклер просто не обращал должного внимания на окружающий его мир. Он говорил о том, что эта гонка невероятно важна для него и если технические проблемы приведут к его сходу, он будет крайне разочарован. Тогда Шарля аккуратно, предлагающе, притянули ближе, целуя куда-то в область виска. Ферстаппен между поцелуем произнес нечто в духе: «Я верю в тебя, Шарль», вызывая искреннюю благодарность Леклера. Макс почти никогда не давал прогнозов, но и не позволял тонуть в мыслях, неизменно заземляя и возвращая в реальность. Было бы неправильно говорить, что пилот Редбулла был скуп на слова, он просто нередко обходился без них, отдавая предпочтение чему-то настоящему и имеющему физический вес. По крайней мере, Макс был честен. ... Он отходит от своих воспоминаний, вызывающих тепло-болящее ощущение в области груди, и возвращается к происходящему на экране. Шарль бьёт по рулю, моментом закрываясь, касается ладонями шлема, в радио говорит о том, что он даже не будет, блять, пытаться брать на себя вину за эти ебанные тормоза. Его голос звучит разочарованно и зло, в особенности на второй половине комментария о работе неисправной составляющей болида. Такой глупый и неправильный сход на домашней гонке. Леклер снимает руль, вылезает из машины и старается не смотреть на подбежавших маршелов. Один из них огорчённо взмахивал руками, когда он врезался. Шарль видел это, конечно, видел. Как и видел еще очень много всего, на что предпочитал закрывать глаза, рот, уши – что угодно. Но сейчас его терпение, кажется, лопнуло. Внутренние тормоза, державшие его долгое время, сломались вместе с теми, что были в треклятой машине. — И не нужно, блять, говорить мне, что все было нормально, я сыт этим по горло. Почему я постоянно вынужден глотать пыль из-за того, что этот чертовый болид ломается и никто ничего не может с этим сделать?! Оказавшись в моторхоуме, он сразу обрывает попытку парня из его команды смягчить углы произошедшего. Обрывает на полуслове, на первом «Шарль, все в...». Грубо, неожиданно несдержанно. Леклер неосознанно наклоняется в сторону механика во время своей речи. Его движения непривычно рванные, резкие, а повышение голоса вынуждает многих заткнуться и отвести взгляд. Принц Монако был на пределе, на тонкой, почти размытой черте между злостью и разочарованием, и пока Шарля больше тянуло в сторону агрессии. Он почти доехал, имел возможность заработать как минимум подиум здесь, в Монако. Вместо этого в таблице рядом с его именем высвечивается «DNF». Замечательно, просто прекрасно. — Нам очень жаль, мы сделаем всё, что можем для того, чтобы этого не повторилось в будущем. Шарль, тебе нужно успокоиться. Чужая рука тянется к плечу пилота Скудеррии, механик не касается, не рискует спровоцировать разозлённого парня, ныне похожего больше на сжатую пружину, угрожающую вот-вот выстрельнуть, чем на всем привычного, спокойного, вежливого и сдержанного гонщика. Качая головой, Леклер прерывает зрительный контакт и снимает светло-красный комбинезон. Им очень жаль, они постараются. Шарль слышал это, кажется, тысячи раз, а потом вновь врезался в ограждения, терял управление болидом, портил себе всё Гран-при из-за очередной «шедевральной» стратегии Феррари. Раз за разом. Год за годом. Отвратительно. Шарль дает короткие комментарии прессе. Разочарован, видит проблему в тормозах, не является тем, кто будет искать себе оправдания, но не намерен брать вину на себя — это не его ошибка, абсолютно. И Шарль на самом деле во многом плевать хотел на сотрудничество с производителем, не его головная боль, как повлияют честные заявления на компанию. Он и близко не помнит, где находит почти пустую бутылку белого вина, когда делает глоток. Кажется, Шарль забрал ее из моторхоума Феррари, ненамеренно, но утащив из-под носа у кого-то из команды, вызвав смиренный, полный понимания, кивок. Честно, сейчас Леклер не задумывался о том, что он делает и кто его окружает. Это совершенно неважно. Он берет в руки телефон, вводит пароль и заходит в мессенджер. Друзья, кто-то из знакомых, родственники. Многие уже написали, посочувствовали, сказали, что для них он все ещё чемпион. Шарль не проверяет, знает по опыту, ему, к сожалению, не впервой сходить с домашней трассы и не занимать даже подиум. Леклер не замедляется на своих, отнюдь не радужных, мыслях и пролистывает до нужного чата, делая еще один глоток алкоголя. Рука, держащая телефон, почти не дрожит, пусть Шарль и пару раз промазывает по экрану. Макс. В чате висит несколько сообщений, отправленных примерно спустя пару минут после аварии. Очевидно, что Ферстаппен не ожидал быстрого ответа и принимал во внимание медосмотр – в ФИА всегда очень ответственно подходили к этому вопросу – прессу, диалог с командой и всё прочее. Любой пункт мог затянуться на часы, но Макс ждал. Макс ждал всегда. Шарль замедляет шаг по улице, раздумывает над тем, чтобы записать голосовое, но быстро отказывается от этой затеи — он видел, как камеры операторов неподалёку, аккуратно, почти исподтишка направлены в его сторону. Кто знает, что взбредёт в голову режиссёру, который недавно акцентировал внимание на птице, ворующей еду со столиков зрителей? Леклер нажимает на чат с пилотом Редбулла сразу после того, как пустая бутылка из-под вина оказывается в ближайшей мусорке. Он выкидывает ее почти на автомате, ведомый желанием освободить несколько затекшую руку. Макс: Ты как? Ты не отвечаешь за дерьмово собранную часть болида. Напиши, когда освободишься. Шарль в моменте подвисает и перечитывает сообщения во второй, а потом и в третий раз. Короткие, но содержательные, в духе Ферстаппена, который в жизни всегда был в разы разговорчивее, чем в переписке. Пилот, недавно ведущий диалог с командой на повышенных тонах, обречённо-устало вздыхает, когда проводит ладонью от лба к затылку, поправляя непослушные, кудрявые волосы. Задней мыслью он ловит себя на том, что полотенце, оставленное в моторхоуме Феррари, все же стоило взять с собой. Душно до чёртиков. Он уходит в тень одного из многочисленных зданий в паддоке, кажется, это что-то принадлежало Макларенам. Гонщик опирается спиной об ближайшую, отдающую приятной прохладой, стену, чем вызывает быструю волну мурашек по всему телу и тут же набирает ответ. Шарль: медосмотр ничего не дал, я в порядке. Там был не такой серьёзный удар благодаря ограничению по скорости, на записи это должно быть заметно. Зол, разочарован, устал, уже наорал на команду. Это просто отвратительно. Шустро набирающие текст пальцы замирают на полпути. Леклер находится с мыслями довольно быстро, а пауза складывается скорее машинальная, чем необходимая, за это время он успевает разве что поправить не самый удобный рукав футболки. Однако, Макс опережает его на долю секунды. Макс: встретимся? Шарль: было бы неплохо, ты где? Я подойду, не хочу стоять на улице, тут душно. Он писал это даже слишком буднично на фоне произошедшего. Писал так, будто ничего не случилось. Будто не он врезался в ограждение на домашней гонке, не он сорвался на команду и не он нелестным образом высказался о тормозах компании, с которой Феррари сотрудничает уже более полувека. Абсурдно, но так естественно. Накатившая усталость смещает злость на второй план, окружающий мир кажется Шарлю невыносимо ярким, пёстрым и выматывающим. Он смотрит в сторону, на ближайшую однотонную стену, прогоняя в голове свои, оторванные от реальности, мысли.

***

Макс разминает затёкшие пальцы и выключает телевизор. Бесполезный галдёж комментатора надоедает, а та вакханалия, что творилась на трассе, сейчас не вызывает и малейшего интереса. Он ещё пять раз успеет обсудить причины и последствия происходящего на гран-при в княжестве Монако при встрече с коллегами. Сейчас есть вещи и люди куда более важные, например, Шарль, на чей вопрос Ферстаппен ответил короткое: «В моторхоуме», не уточняя в каком именно. Макс не так часто появлялся в чужих. Излюбленный энергетик так и остаётся недопитым. Холодная металлическая банка была отставлена на стол ровно в тот момент, когда красные флаги появились на трассе во второй раз. Жидкость слышно колыхнула из-за резкого движения гонщика, уверенно тянущегося к телефону почти сразу после аварии. Ему хватило минуты на наблюдение за происходящим после аварии и секунды на осмысление. Первым он занимался из желания убедиться, что Шарль не пострадал. Небольшая скорость в F1 никогда не исключала риск, а иногда лишь повышала его. Утверждающие обратное были или не в себе, или не имели и близкого понимания работы пилота. Вторым он не занимался, руки сами нашарили телефон и отправили несколько сообщений. Для него это было единственно верное, само собой разумеющееся решение. Такое же естественное, как стремление к победе и любовь к симуляторам. Такое же естественное, как любовь к Шарлю. Статус "прочитано" на его последнем сообщении висит уже минут пять — Макс замечает это ненарочно, по вине запоздалого уведомления о реакции, поставленной Леклером в первые минуты получения. Пилот Ферарри не заставляет себя ждать. Бесцельному листанию соцсетей приходит конец, когда Ферстаппен откладывает телефон, который почти падает на пол, оказавшись на краю стола. Макс не обращает на это внимания и встаёт с дивана. Шаги в коридоре принадлежали Шарлю. Уверенные, но моментами даже слишком быстрые, – это легко списывалось на усталость после тяжёлого, ещё толком не завершённого дня. О Монако будут говорить ещё очень долго, Макс находит это довольно очевидным фактом, но тут же морщится и быстро абстрагируется от мыслей о гран-при, когда переводит взгляд на дверь. Помнится, Макс так и не закрыл ее. Не то, чтобы он часто это делал, но сейчас это решение кажется даже удивительно правильным. Секунда. Отчётливые шаги в коридоре замедляются, макс встает с дивана, когда в комнату несколько раз стучат. Избавив себя от необходимости делать лишние телодвижения по отношению к замку, Макс окликается: — Открыто, заходи продолжительное молчание сделало свое дело, голос четырехкратного чемпиона успел изрядно осесть. Редбулловец машинальным действием откашливается в кулак и делает шаг в сторону входящего. Объятия приходят быстро. Их не инициирует кто-то конкретно, руки сами находят чужие, извечно напряженные плечи, спину, талию, область между лопатками. Шарль вдыхает чужой парфюм, находит в нем нечто безумно родное, нечто, что он без промедления называет своим потерянным и обретённым вновь домом и вдыхает ещё раз, когда целует Макса куда-то в шею — касание довольно быстрое, полное неописуемой нежности. Он неразборчиво то ли бормочет, то ли мурчит под нос что-то на французском. Ферстаппен не слышит что конкретно, до его слуха доносится только обрывчатое признание в любви произнесенное на самом романтичном языке самым любимым человеком в его жизни. Четырёхкратный чемпион мира зарывается в чужие кудри — он перебирает их неспешно, почти отстранённо. После небольших махинаций с расстоянием между ними, Макс улавливает и пользуется возможностью коснуться губами чужого виска. В груди что-то щёлкает, разливается по телу приятным теплом, когда Шарль отвечает на жест и целует редбулловца в уголок губ. Присутствующе, в чем-то благодарно, преимущественно затягивающе момент — принц не сильно хотел прерывать комфортные объятия, пусть это и было неизбежно. Признаться, происходящее выглядело даже слишком спокойным, размеренным и приземлённым для двух гонщиков с пометкой DNF в таблице. Конечно, они поговорят обо всем этом, важном в своей неважности, позже, но сейчас все это имело такое же значение, как погода в Антарктиде для жителей южных стран. Хотя бы в этот момент. Макс окликает Шарля и предлагает ему воды — голландец вспоминает о ней, когда замечает, что губы Леклера потрескались и потеряли свой цвет из-за обезвоживания. Бутылка находится в холодильнике в углу комнаты, по соседству с энергетиками, быстрыми закусками в виде пары бананов, яблока, протеинового коктейля и шоколада излюбленной марки. — Не откажусь, — Шарль немного склоняет голову в обыденном жесте, но улыбка пропадает быстро, меняясь на нечто притупленное и зажатое – почему ты сошёл? Макс поворачивается к тому боком, когда открывает холодильник и достаёт прохладную жидкость в прозрачном сосуде. Вопрос Леклера не застает в расплох, но моментом Ферстаппен неопределённо качает головой. — Двигатель отказал. Я говорил команде о том, что с ним были проблемы, но все было без толку. Чемпион закрывает металлическую дверцу почти бесшумно, поправляет съехавшие часы на левой руке механическим движением и протягивает неподалёку стоящему парню воду. Сам факт того, что они все еще стоят, начинает смущать и самого Ферстаппена, он кивает в сторону дивана. — Спасибо, — Леклер незамедлительно делает глоток, облизывает губы, прежде чем продолжить — Ты разговаривал с командой после? Макс кладёт красную кепку на стол рядом со своей, кивает на чужую благодарность, невольно замедляется перед ответом на вопрос. — Я думаю, что мы услышали друг друга, хотелось бы в это верить. Не совсем уверенно, но в тоже время уверенно ровно настолько, насколько позволяла ситуация. Он опирается на спинку дивана, закидывает ноги друг на друга и поворачивает голову в сторону Леклера, ища зрительный контакт с принцем. — Ты конкурентоспособен, ты задал высокую планку на квалификации и практиках, я горжусь тобой. Шарль невольно копирует чужую позу когда перебирает в руках бутылку, опустошенную почти наполовину. Он мягко улыбается на последней фразе, намеренно пересекаясь с Максом взглядом. Сезон для редбулла, мягко говоря, не задался, Шарль находил особенно нужным напоминать своему мужчине о его важности и всегда выражал восхищение в лоб. Шарль был искренним. Плечи Макса заметно расслабляются, — они опускаются на уровень ниже, когда пилот улыбается в ответ на похвалу в свой адрес. Ферстаппен перебирает пальцами, со временем выражение его лица меняется на вопросительно-заинтересованное. — Спасибо, Шарли. Думаю, мы поменяем двигатель к Барселоне, иначе шутка про Флинстоуна перестанет быть шуткой, — брови поднимаются вверх, взгляд пробегает по чужой фигуре — у тебя есть решение проблемы с тормозами? Я не очень внимательно смотрел интервью. Тормоза. Леклер поджимает губы в горькую, сдержанную полуулыбку, шумно вздыхает и сжимает свободную левую руку в кулак на несколько секунд. Бутылка с водой оказывается на полу рядом с диваном. — Я хочу пойти по пути Льюиса и перейти на его конфигурацию, он использует другие диски, я надеюсь, что это поможет и я смогу — самоироничная усмешка буквально выдавливается — хотя бы не вылететь в стену на повороте. Шарль смещает взгляд в сторону, пялит куда-то в стену, перебирая кольца на пальцах. Он подавлен, пусть и заметно меньше, чем то было сразу после аварии. Макс не может не замечать чужого настроя. — Ты не виноват в том, что тебе не было комфортно в машине и в том, что тебя подвели сломанные тормоза, Шарль. Пилот редбулла касается чужого плеча. Сидящий в полоборота к нему Леклер несильно вздрагивает от неожиданного прикосновения. Рука Макса уверенная, манящая в своей надежности. — никто не застрахован от форс мажоров. Даже если это твоя домашняя гонка, особенно если это твоя домашняя гонка. Мне важнее, что ты физически цел. Это не последнее гран-при в Монако, сегодня ты показал достойный результат, даже если сошёл из-за аварии. Я люблю тебя. Шарль вновь хочет выпить воды, во рту становится резко сухо. «Нервы» — проносится мысль-объяснение в голове, в то время как Леклер пододвигается ближе к Ферстаппену, позволяя пальцам на плече лучше ухватиться за футболку. Макс не приближался первым, сохраняя чужое право на личное пространство. — Я знаю, но я не могу игнорировать ожидания моих близких, знакомых, друзей и родных. Они верили в меня, я не оправдываю эту веру в очередной раз. Я не оправдал даже, — заминка, он молкнет, так и не договорив "твою веру в меня". От смысла недосказанной фразы бьет больнее всего. Он повторяет ее про себя несколько раз, проваливаясь. Так глупо, так до тошноты, отвращения глупо. Отвратительно. Он с трудом сглатывает комок, образовавшийся в горле. Старается держать лицо, вернее удержать то, что от него осталось. Не разбиться из-за мысли, крутящейся в подсознании как заевшая пластинка. Он не оправдал чужие ожидания. Опять. На домашней трассе. Даже если это тормоза, он мог попытаться выкрутиться — сам не до конца понимает, где и как, но мог бы, конечно, мог бы. Он сделал недостаточно. Проклятье. Выслушав, Макс качает головой не прерывая зрительного контакта, пусть и односторонннго — Леклер всегда избегал встречаться взглядами в моменты, когда был не совсем в себе. Было невыносимо наблюдать, как плечо принца под его рукой сначала напрягается, а после начинает мелко, едва заметно, подрагивать. Чемпион мира пододвигается ещё ближе — уже самостоятельно, не выжидая когда парень попросит помощи, нарушит дистанцию самостоятельно. Не сейчас, когда Шарль нуждался в этом больше, чем когда-либо, исключая смерть отца или Жюля — эти страницы жизни всегда были... Сложными. Ферстаппен морщится, тут же уходит от не самых приятных воспоминаний, возвращается к конкретному моменту и конкретному человеку. К Шарлю, который был, кажется, в шаге от пропасти, на грани срыва. Макс сжимает чужое плечо ощутимо крепче, фиксирующе, другой рукой притягивает ближе. Вторые, нет, третьи объятия за этот день — первые были рано утром перед гонкой, полные раслабленности и привычности, пожеланий хорошего уик-энда и спонтанных шуток. Вторые стали более хаотичными, нежными, но в чем-то нервозным и, определённо, наглядно демонстрирующими усталость обоих, третьи же являлись безмолвной попыткой Макса вернуть Шарля оттуда, куда он сам себя загнал, ведомый собственными страхами и неудачами. Леклер держал себя на плаву столько, сколько мог и еще больше. Ферстаппену было сложно не понять пилота Феррари. Он всегда понимал его слишком хорошо. — ожидания всех по итогу сводятся к тому, чтобы ты был в порядке и здоров, – пауза, Макс устраивается удобнее — мои в том числе. Никакой титул, подиум, поул позиция не стоят больше, чем ты. Услышал? Леклер выдыхает шумно и не поднимает взгляда на голландца. Не отстраняется, не отвергает, но и не находит в себе сил ответить. Руки привычно хотят потянуться, обнять в ответ, но другая часть Шарля ноет невыносимой, тупой болью, и ни одна часть его тела так и не сдвигается. — Тебе легко говорить об этом, Макс — безлобно, без упрёка или чего-то подобного, он просто устал – ты уже неоднократно доказал всем, что ты достоин, талантлив. Ты заслуженно в списке лучших и ты останешься в нем, и я горжусь тобой, я люблю тебя, просто... Шарль не находит как продолжить свою, полную горькой усталости, речь. На языке крутится много слов, фраз, которые так и не складываются во что-то цельное. «просто я никогда не смогу достичь того, чего достиг ты» «просто, я никогда не смогу оправдать ожидания отца, Жюля, команды, близких» И еще много, очень много этих треклятых "просто" Слезы текут неосознанно. Леклер не обращает на них внимания даже тогда, когда одна из капель падает на плечо Ферстаппена. Жидкость быстро впитывается в рукав тёмно-синей футболки, оставляя после себя едва заметное пятно. Макс делает почти незаметный жест плечом, молчаливо предлагает Шарлю опору. Это, по правде, вызывает слабую улыбку. Макс всегда такой ненавязчивый, готовый быть рядом в любую минуту, из принципа говорящий правду вне зависимости от ее привкуса. Слишком настоящий, слишком правильный, слишком... Боже правый. В этот раз слёзы вытираются бледными запястьями. Действия пилота Ферарри выглядят машинальными, но на деле являются необходимыми для собственного же успокоения. Даже на этот миг, на эти считанные секунды. Провалиться. Исчезнуть. Забыть. Остаться в моменте, когда Ферстаппен рядом, навечно. Возможно, тогда ему будут неважны титулы, трофеи, чужие, неоправданные ожидания. Остановить момент, в котором его мир решил рухнуть до основания, чтобы остаться с Максом. Шарль качает головой, уже жалеет о том, что сказал: "тебе легко говорить". Было в этом что-то неправильное, безумно неправильное. — мне не стоило говорить это, прости — стыд проскакивает в голосе своими соскакивающими, рванными нотами. — Нет, тебе нужно было сказать это вслух и, судя по всему, уже очень давно, — Макс качает головой — ты не сделал ничего плохого, не извиняйся. Голова Шарля наконец находит плечо Ферстаппена. Он закрывает глаза, пытается собраться с мыслями, ощущает неприятную липкость на лице из-за высохших слез. Он держится, не даёт себе развалиться. Макс сохраняет молчание где-то полминуты: время, недостаточное для того, чтобы продолжение диалога стало неуместным, но достаточное для того, чтобы груз на его плече ощутимо выдохнул. Бесконечно ценный и важный груз с пометкой: «осторожно, стекло». — Шарль — окликает, завладевает вниманием и выдерживает секундную паузу — вне зависимости от твоих успехов и неудач, я люблю тебя, и знаешь, возможно, это покажется тебе поразительным, но я не рассыплюсь из-за твоих эмоций. Ферстаппен немного отстраняется, чтобы увидеть чужое-родное лицо. Он смахивет одинокую слезу совершенно неосознанным действием: касается линии скул, опускается ниже, ощущая приятное тепло кожи под пальцами и проводит в сторону. Осторожно, даже слишком медленно для обычного движения. Шарль замирает. Он не думает, сокращает расстояние, опуская голову набок, аккуратно касается чужих губ, накрывая их своими, момент для поцелуя выглядит до нельзя удачным, необходимым, говорящим больше, чем любые слова на любом языке. Он не анализировал этот порыв в отличии от всего того, что анализировал в своей жизни, когда искал точки роста, пытался закрыть пробелы, стать лучшим. Для Макса он был лучшим. Всегда. От этого становилось легче. На касание губ Макс отвечает ненапористо, аккуратно, но всецело. Он сразу же отказывается от привычной борьбы за доминацию, даже не думает об этом: все это имело место быть на трассе, на бешенной скорости, крутых поворотах и не менее крутых обгонах с неминуемым риском вылететь за пределы трассы. Но сейчас это было бессмысленно. Ладонь макса на чужой щеке перемещается ближе к шее, вскоре переходит на затылок, зарываясь в взъерошенные, тёмные волосы. Ферстаппен улавливает кисловатый, слабо сладкий запах вина и предпринимает попытку угадать, что конкретно пил Леклер, но быстро завязывает с этим делом, ощущая себя беспомощно. — Это белое вино, chéri,— с легкой, беззлобной усмешкой между поцелуем произносит Шарль, замечая чужое замешательство — вкусное, но не скажу, как называется. Я забрал его у механика из под носа когда уходил из моторхоума. Нужно будет извиниться за это и купить новое. Нехорошо вышло. Макс опережает Шарля на долю секунды, когда шатен порывается поцеловать его во второй раз. Гонщик редбулла довольно улыбается легко завладев ситуацией, а сам Леклер смеётся глазами, прищурившись и расслабив плечи. Он преимущественно опирается на чужие, надёжные руки, обхватывающие его спину. — Я люблю тебя, Макс. Правда, спасибо, ты знаешь, насколько я ценю тебя, и я никогда не перестану напоминать об этом. У тебя был отличный уик-энд, я горжусь тобой. – Издеваешься? Я не проехал и круга, — Ферстаппен звучит явно не обиженно, но довольно самоиронично и заинтересовано Принц Монако выдерживает паузу, наслаждается моментом и играет на чужих нервах сложившейся тишиной. Линия губ складывается в кошачью улыбку, тонкие пальцы быстро пробегают по чужим плечам, мягко обхватывают лицо. — Напомни, пожалуйста, кто писал и говорил мне о том, что пилот не несет ответственности за дерьмово собранный болид и технические поломки на старте? Макс фыркает, со смешком закатывает глаза. И правда ведь, аргумент. По правде, он не ожидал, что его невозможный мужчина будет парировать именно этим, но ход конём был крайне удачным и ставил разумную точку в партии. — Квалификация была отличной, но по итогу это все равно не тот результат, который нам нужен. — и все равно, мой мужчина нашел педаль газа и сделал все, что было в его силах, верно? — также, как ты нашел педаль тормоза? — смеётся, Шарль мгновенно реагирует и щипает его за бок, заставляя сместится в сторону, — ладно-ладно, молчу, тише. Макс поддаётся вперед дабы поцеловать гонщика Феррари в висок. — Люблю тебя. Поехали домой? — Еще немного и тебе придётся нести меня на руках. — Я не против, пресса тоже, но я предпочитаю не кормить их лишней информацией. — Ты никого не кормишь лишней информацией и кошмаришь весь Редбулл своим подвешенным состоянием по контракту. И как они тебя терпят? — а ты? — Я люблю тебя — это другое, — быстро целует — пять минут и домой. Макс понимающе кивает, когда позволяет Леклеру удобнее перехватить себя в объятиях. Комфортно устроившись на чужом плече, принц достаёт телефон и листает ленту инстаграма, время от времени скидывая посты и смешные видео Ферстаппену. Он зайдёт в личные сообщения и посмотрит их, вероятно, вечером или ночью, возможно, ближе к утру, когда Шарль будет видеть пятый сон, а Макс только сделает перерыв на перекус отвлекаясь от игры в симулятор. Мысль вызывает теплую улыбку. Обыденность.