Капля от золота

Личные покои султана Эмирхана душили своей роскошью. Воздух здесь был до предела пропитан тяжелым, маслянистым ароматом амбры, сладковатым благовонием редкого ладана и животным, почти осязаемым запахом мускуса. Этот шлейф окутывал, лишал возможности дышать полной грудью, словно заживо замуровывал в золотую гробницу. Мирайя стояла у самого края султанского ложа. Огромная кровать, скрытая полумраком тяжелых, расшитых золотой нитью шелковых портьер, казалась ей пастью чудовища. Девушка судорожно, едва слышно переводила дыхание. Собственное сердце стучало так неистово и громко, что этот ритм, казалось, отдавался в самых ушах, заглушая тихий треск догорающих свечей в тяжелых бронзовых канделябрах. В ее правой руке, спрятанной в глубоких, струящихся складках парчового платья, был намертво зажат крошечный стеклянный флакон. Стекло успело нагреться от тепла ее ладони. Всего одна капля этого прозрачного, безвкусного яда в кубок правителя — и многолетняя месть за ее замученную, стертую с лица земли семью наконец-то свершится. Кровь за кровь. Жизнь за жизнь. Эмирхан сидел в массивном резном кресле у низкого столика из темного дерева, спиной к ней. Его монументальный силуэт в полумраке внушал трепет: широкие, массивные плечи были расслаблены, на них небрежно покоился легкий халат из тончайшего, но тяжелого темного шелка. На полированной поверхности столика, ловя на себя багровые отблески пламени, поблескивал массивный золотой кубок, до половины наполненный густым, как кровь, вином. Мирайя сделала бесшумный, скользящий шаг вперед. Под легкой тканью ее туфель дорогие ковры полностью крали звуки. Пальцы девушки едва заметно дрожали, когда она, затаив дыхание, аккуратно откупорила крошечную пробку. Флакон замер над золотым ободком кубка. Еще секунда — и смертоносные капли сорвались бы вниз, растворяясь в рубиновом напитке. Но внезапно, с пугающей, противоестественной для его возраста и мощной комплекции скоростью, султан развернулся. Мирайя даже не успела вскрикнуть. Его тяжелая, огромная, покрытая жесткими мозолями от меча ладонь намертво, словно стальной капкан, перехватила ее хрупкое запястье. Хватка была такой силы, что кости девушки жалобно звякнули. Пальцы судорожно разжались сами собой — стеклянный флакон выпал и с глухим, издевательским стуком покатился по ворсу дорогого ковра, исчезая в темноте. Полночь, застывшую в покоях, разрезал низкий, хриплый смех Эмирхана. В этом звуке не было веселья — лишь торжество хищника, который загнал добычу в угол. — Ты правда думала, что я не замечу змею в своей постели, Мирайя? — его темные, почти черные глаза, полные опасного, лихорадочного блеска, буквально впились в ее побледневшее лицо, выхватывая каждую черточку, каждую каплю пота на ее лбу. Султан медленно, по-медвежьи тяжело поднялся с кресла. Одним своим движением он заставил ее попятиться назад. Мирайя отступала шаг за шагом, пока подколени с размаху не уперлись в мягкий, высокий край его огромного ложа. Бежать было некуда. Эмирхан не просто держал ее — его грубые пальцы с такой силой давили на лучевую кость, что на нежной коже девушки уже на глазах наливались багровые синяки. — Отпусти, чудовище, — процедила она сквозь плотно сжатые зубы. Мирайя больше не пыталась играть роль покорной наложницы. Маска была сорвана. Она смотрела на него снизу вверх, и ее карие глаза горели такой первобытной, концентрированной ненавистью, которая, казалось, должна была живьем выжечь эти проклятые покои вместе с их хозяином. — Чудовище? — Эмирхан шагнул вплотную, практически вжимая ее в постель и полностью сминая любое сопротивление весом своего массивного, тренированного тела. — Возможно. Но сейчас это чудовище — единственный, кто решает, будешь ли ты дышать, когда взойдет солнце. Или, может, мне прямо сейчас позвать стражу? Рассказать твоим жалким друзьям-мятежникам, как дешево и глупо попалась их главная гордость? Как легко ты отдала мне свою жизнь? Мирайя яростно дернулась, пытаясь свободной левой рукой ударить его в челюсть, попасть пальцами в глаза, сделать хоть что-то. Но султан перехватил и вторую руку, сделав это ленивым, отработанным до автоматизма движением. Он легко, без видимых усилий завел обе ее руки ей за спину, лишая малейшего шанса на маневр. Одним мощным толчком Эмирхан прижал ее к шелковому матрасу, нависая сверху плотной, непреодолимой скалой. Прохладная, струящаяся ткань его распахнувшегося халата коснулась ее обнаженных, напряженных плеч. Этот резкий, безумный контраст горячей, дышащей жаром мужской кожи и ледяной, парализующей злости внутри самой Мирайи заставил ее крупно вздрогнуть. — Задуши меня, если смеешь, — прошептала она прямо ему в губы, тяжело, прерывисто дыша. Напряжение между их телами достигло такой концентрации, что воздух вокруг, казалось, искрил. — Тебе все равно теперь придется спать вполоборота, Эмирхан. Я найду способ. Отрежу тебе голову, пока ты спишь, подожгу этот дворец... Я найду способ, слышишь? — О, я знаю, — его голос опустился до опасного, утробного шепота у самого ее уха. Его горячее, пахнущее терпким вином дыхание обожгло чувствительную кожу на шее, заставляя мелкие дрожащие мурашки рассыпаться по ее телу. — Ты дикая. Необузданная. Настоящая волчица. Именно поэтому казнь для тебя — слишком легкое, слишком милосердное наказание. Я не убью тебя, Мирайя. Я сломаю эту гордость. Медленно. Шаг за шагом. По одному твоему вздоху. Его свободная рука, тяжелая и жесткая, легла на ее подбородок. Эмирхан грубо, до боли сжал челюсти девушки, заставляя ее высоко поднять голову и смотреть только на него. В его потемневшем взгляде не было ни капли жалости, ни грамма снисхождения — только первобытное, дикое желание подчинить себе эту непокорную тварь, странно и пугающе смешанное с темным, давно сдерживаемым влечением. Султан резко наклонился и впился в ее губы жестким, карающим поцелуем. В этом акте не было и намека на нежность. Это не было прелюдией — это был захват чужой территории, безжалостное объявление войны. Эмирхан требовательно, глубоко кусал ее губы, сминая их до крови, заставляя девушку против воли приоткрыть рот. Он полностью, без остатка подчинял себе ее дыхание, забирая его из легких. Мирайя протестующе, глухо замычала в его губы, отчаянно пытаясь вывернуть голову, вырваться из этого удушающего плена, но ее собственное тело начало вести себя предательски. Дикий, сумасшедший адреналин от несостоявшейся смерти, близости смертельного врага и безвыходности положения внезапно смешался в венах с обжигающим, густым и глубоким возбуждением. Опасность пьянила сильнее вина. Эмирхан отстранился всего на миллиметр, тяжело и шумно дыша. Он смотрел на ее покрасневшие, припухшие и искусанные губы с глухим торжеством. На его собственной нижней губе багровой точкой алела капля ее свежей крови. Султан медленно слизнул ее, не сводя с Мирайи горящего взгляда. — Ты ненавидишь меня, — утвердительно, с низким смешком произнес он. Его ладонь медленно скользнула с подбородка ниже, жестко сжимая ее тонкую, беззащитную шею. Он не лишал ее воздуха, нет — он лишь обозначал границы своей абсолютной, безграничной власти над ней. — Но твое тело дрожит далеко не от страха, девочка. Ты горишь. Султан, не разрывая визуального контакта, потянулся к поясу своего халата, одним точным движением развязывая шелковый шнур. Ткань распахнулась в стороны, полностью обнажая его широкую, рельефную, покрытую старыми боевыми шрамами грудь, от которой исходил мощный жар. Мирайя судорожно сглотнула, чувствуя, как внутри все сжимается от сладкого ужаса. Игра окончательно изменилась. Правила исчезли. Теперь это была битва на уничтожение, где ее главным оружием, ее единственным щитом и одновременно ее самой страшной слабостью должно было стать собственное тело. — Посмотрим, сколько твоей спеси и хваленой ненависти останется к утру, — тихо, почти ласково пообещал султан. Резким, властным рывком он увлек ее за собой, опрокидывая вглубь шелковых простыней огромной постели, где полумрак окончательно скрыл их от всего мира. Тяжелый, расшитый золотыми нитями шелк парадного платья Мирайи треснул под его пальцами с оглушительным, пугающим в мертвой тишине покоев звуком. Султан не собирался церемониться или тратить время на шелковые завязки. Одним мощным, безжалостным рывком он рванул дорогую ткань вниз, к самым бедрам, полностью обнажая ее грудь. Холодный воздух комнат на мгновение обжег ее разгоряченную кожу, но тут же сменился удушающим жаром его тела. Эмирхан жестко заставил ее прогнуть спину в пояснице, грубо и надежно зафиксировав ее бедра своими тяжелыми, каменными коленями. Мирайя отчаянно рванулась всем телом, пытаясь сбросить его, выкрутиться, но колоссальный вес султана лишал ее малейшей возможности для маневра. Она была распята под ним на шелковых простынях. — Тварь… — судорожно выдохнула она прямо ему в лицо, когда его огромная ладонь, горячая, сухая и шершавая от многолетних тренировок с оружием, по-хозяйски, грубо сжала ее грудь, сминая нежную кожу до багровых следов. — Сильнее злись, Мирайя. Мне нравится твоя ярость. Она делает тебя живой, — хрипло, с утробным рокотом отозвался Эмирхан. Он низко наклонился над ней, и его острые зубы безжалостно прихватили чувствительную, тонкую кожу на ее шее, прямо над бешено пульсирующей жилкой. Мирайя до крови закусила собственную губу, отчаянно пытаясь сдержать рвущийся наружу звук, но из ее горла все равно вырвался тихий, задушенный стон. И это была далеко не боль — это был чистый, концентрированный разряд электрического тока, который с дикой скоростью прошил все ее существо до самого низа живота. В паху сладко, тяжело и требовательно заныло. Собственное предательское тело, отзывавшееся на ласки палача, пугало Мирайю сильнее, чем все шрамы на широкой груди султана. Эмирхан моментально почувствовал эту едва заметную перемену, этот внутренний надлом ее сопротивления. Он слегка отстранился, и его тонкие губы растянулись в жестокой, торжествующей ухмылке. Он видел, как потемнели, подернувшись туманом желания, ее карие глаза, и как сильно затвердели соски под его прямым, обжигающим взглядом. — Твое тело гораздо честнее тебя, девочка, — прошептал он ей в самые губы и, не теряя ни секунды, грубо, с силой развел ее колени в стороны. Мирайя сделала последнюю отчаянную попытку свести ноги, закрыться, сохранить остатки контроля, но султан жестко вклинился между ними своим массивным бедром, полностью лишая ее последней защиты. Его длинные пальцы, насквозь пропитанные дорогими маслами, табачным дымом и мускусом, без малейшего предупреждения скользнули вниз, сквозь разодранные остатки одежды, бесцеремонно сминая влажную, горячую плоть. Мирайя громко вскрикнула, против воли подаваясь бедрами навстречу этой грубой ласке. Изнутри нее неостановимо пополз густой, плавящий кости жар, окончательно лишающий рассудка и стирающий все мысли о мести. — Смотри на меня, — яростно приказал султан. Его пальцы жестко вплелись в ее растрепанные волосы, наматывая их на кулак и заставляя ее открыть глаза. — Смотри, Мирайя. Смотри, кто берет тебя сейчас. И она смотрела. Прямо в эти темные, бездонные и безжалостные глаза правителя, который когда-то хладнокровно погубил весь ее привычный мир. И когда Эмирхан одним мощным, сокрушительным и резким движением вошел в нее на всю доступную длину, Мирайя судорожно выгнулась дугой, до хруста впиваясь ногтями в его широкие, покрытые шрамами плечи. Острая боль и дикое, первобытное наслаждение смешались в единый, сплошной крик. Спасая остатки своей гордости, она заглушила его, изо всей силы укусив собственное обнаженное плечо, оставляя на коже глубокие следы зубов. Он двигался внутри нее тяжело, глубоко и размеренно, словно с каждым толчком вколачивал свое абсолютное, неоспоримое право владения этой женщиной. Каждое его движение, резкое и глубокое, буквально вышибало из легких Мирайи остатки кислорода. Дорогие шелковые простыни давно сбились в безумные складки под их переплетенными телами, а воздух в личных покоях казался настолько раскаленным, что им можно было обжечься. Мирайя до глубины души ненавидела его, до тошноты ненавидела саму себя за эту слабость, но ее бедра уже жили собственной жизнью — они сами, повинуясь инстинктам, подстраивались под его жесткий, безжалостный ритм, требуя все больше и больше этой карающей, уничтожающей близости. Развязка настигла ее слишком резко, не давая шанса подготовиться. Мощная, неостановимая волна судорог скрутила низ живота, заставляя Мирайю громко, беспомощно всхлипнуть и до предела сжать интимные мышцы вокруг его напряженного члена. Эмирхан от этой судороги глухо, по-звериному зарычил. Он сделал несколько последних, самых яростных и глубоких толчков, забивая себя в нее до упора, и с хриплым выдохом излился внутрь нее. Силы покинули его, и султан тяжело рухнул сверху, окончательно придавив хрупкую Мирайю к кровати своим огромным, влажным от пота и бьющимся в тяжелом пульсе телом. Султан не сдвинулся с места ни на миллиметр. Он продолжал вдавливать ее хрупкое, измученное тело глубоко в податливый матрас всем своим колоссальным, налитым свинцовой тяжестью весом. Его бешеное, рваное дыхание постепенно, толчок за толчком, выравнивалось в зловещей тишине полумрака, но жесткая, намотанная на кулак хватка на ее спутанных волосах так и не ослабевала. Мирайя лежала абсолютно неподвижно, затаив дыхание и неотрывно уставившись в расписной, покрытый золотой вязью потолок султанских покоев. Внутри нее, в самом низу живота, все горело и пульсировало от его первобытной, граничащей с увечьем грубости. Между бедер, пачкая шелк простыней, медленно остывала чужая липкая влага — несмываемое, горячее клеймо ее окончательного и позорного поражения в этой ночной схватке. — Это только начало, девочка, — хрипло, со дна груди обронил Эмирхан, медленно приподнимаясь над ней на мощных локтях. Его потемневшие глаза, все еще подернутые дымкой не остывшего до конца вожделения, медленно окинули ее растерзанный, уничтоженный вид плотоядным, полностью удовлетворенным взглядом хозяина, загнавшего редкую дичь. — Теперь ты принадлежишь мне. Вся. Без остатка. До последнего вздоха и капли крови. Он тяжело поднялся с постели, даже не думая прикрывать свою наготу. Его монументальная, мускулистая спина, сплошь покрытая уродливыми, глубокими шрамами от старых сабельных ударов и вражеских копий, на секунду полностью заслонила от Мирайи неверный свет догорающих свечей. Султан неторопливо подошел к массивному резному комоду, вытащил из ящика длинную, прочную ленту из плотного темного шелка и бесшумным шагом хищника вернулся к огромной кровати. Заметив в его руках ткань, Мирайя инстинктивно попыталась отползти вглубь ложа, собраться в комок, но Эмирхан среагировал мгновенно. Его огромная ладонь намертво перехватила ее тонкую лодыжку. Одним резким, безжалостным рывком он дернул ее на себя и легко перевернул лицом вниз, в сминая подушки. Прежде чем из ее перехваченного горла успел вырваться хоть какой-то звук, султан грубо заломил ее руки за спину, сводя запястья вместе, и туго, до хруста в суставах, перетянул их шелковой лентой. Он затянул узел так, что пальцы Мирайи мгновенно начали неметь. — Чтобы у тебя, моя змейка, не возникло лишнего соблазна поискать по углам другой флакон с ядом, пока я сплю, — опасно прошептал он ей в самый затылок, обжигая кожу горячим дыханием, и грубо, со вкусом запечатлел влажный поцелуй в ее беззащитно обнаженное плечо. Султан лениво перешагнул через нее, лег рядом на бок и одним властным движением притянул ее связанное, полностью лишенное возможности защищаться тело к своей широкой, дышащей жаром груди. Одеяло, тяжелое и расшитое парчой, накрыло их обоих, отрезая от остального мира. Мирайя оказалась намертво зажата в его объятиях, уткнувшись носом в изгиб его шеи и буквально задыхаясь от концентрированного, удушливого запаха его пота, вина и мускуса. Из ее глаз против воли брызнули злые, горючие, обжигающие щеки слезы, но она не издала ни единого звука, лишь до боли сжав челюсти. В этой удушающей темноте она беззвучно поклялась себе, что этот мужчина заплатит ей сполна. За каждую каплю ее унижения. За каждый синяк. За каждую слезу. Следующее утро встретило Мирайю резким, ослепляющим уколом тупой боли в затекших, полностью лишенных чувствительности руках. Бледные солнечные лучи уже вовсю пробивались сквозь щели тяжелых портьер, подсвечивая мириады лениво кружащихся в воздухе пылинок. Место на постели рядом с ней давно пустовало, но измятое одеяло все еще хранило в себе тяжелое, животное чужое тепло. Шелковая лента на ее запястьях была аккуратно разрезана — султан ушел на рассвете, оставив ее свободной в движениях, но намертво запертой в четырех стенах. Дверь в покои тихо, предостерегающе скрипнула. Но вместо массивной фигуры Эмирхана на пороге появилась лишь немая служанка. В ее руках был тяжелый медный поднос, на котором высился кувшин с ледяной чистой водой, лежали стопки свежей одежды и стояла тарелка с сочными фруктами. За спиной покорно склонившейся рабыни Мирайя успела отчетливо разглядеть неподвижные, словно каменные изваяния, силуэты двух массивных гвардейцев из личной, элитной охраны султана. Единственный выход из этой золоченой клетки был перекрыт намертво. Кольцо сомкнулось. Мирайя медленно поднялась с кровати, едва сдерживая глухой стон от дикой, выламывающей суставы ломоты во всех мышцах. Каждая клеточка ее измученного тела до сих пор помнила каждый сокрушительный толчок султана, каждый его требовательный укус. На белизне ее бедер и тонкой талии уже наливались зловещие, багрово-синие отпечатки его пальцев. Она на неслушающихся ногах подошла к огромному ростовому зеркалу в серебряной раме, вглядываясь в свое отражение. Растрепанная, с припухшими, искусанными в кровь губами и следами чужих ласк на коже... Но в глубине ее расширенных зрачков по-прежнему, вопреки всему, ярким костром горел опасный, неукротимый и яростный огонь. Ее не сломали. Она быстро, яростно обмыла все тело ледяной водой из кувшина, словно пытаясь содрать, смыть с себя сам запах султана, и с трудом переоделась в принесенное платье. Ткань оказалась тяжелой, плотной зеленой парчой. Это было классическое, откровенное платье султанской наложницы — неприлично дорогое, идеально подчеркивающее каждый изгиб ее фигуры, с вызывающе глубоким вырезом на груди, едва скрывающим следы ночной страсти. Эмирхан планомерно забирал у нее абсолютно все, даже ее прежнюю, привычную одежду, силой превращая ее в безликую часть своего гарема. В свою личную вещь. Ближе к полудню тяжелые замки на дубовых дверях снова со скрежетом пришли в движение. В покои размашистым, уверенным шагом хозяина вошел Эмирхан. На нем был роскошный парадный кафтан, расшитый золотыми и серебряными нитями, а на широком кожаном поясе зловеще поблескивал массивный кинжал, усыпанный драгоценными камнями. Султан выглядел свежим, полным сил, властным и абсолютно безупречным — словно и не было той ночи яростной, животной страсти, словно он не вколачивал ее часами в матрас. — Вижу, ты все-таки приняла мой скромный подарок, — султан остановился всего в паре шагов от нее, медленно, с головы до ног оглядывая ее новую одежду оценивающим взглядом. — Глубокий зеленый тебе невероятно идет, Мирайя. Истинный цвет самых опасных, самых ядовитых змей в моих землях. — Ты держишь меня в запертой клетке, как дикое животное, Эмирхан, — ледяным, лишенным каких-либо эмоций голосом ответила Мирайя, через силу выпрямляя спину и гордо вскидывая подбородок. — Неужели ты всерьез думаешь, что этот дорогой шелк и золоченые стены твоего дворца заставят меня забыть, кто ты такой на самом деле? И что ты сделал с моим родом? Эмирхан раскатисто, громко рассмеялся, и этот уверенный звук заставил все внутренности Мирайи болезненно сжаться в предвкушении чего-то страшного. Он подошел к ней вплотную, сокращая дистанцию до минимума, вновь бесцеремонно взял ее пальцами за подбородок и силой заставил посмотреть прямо на себя. — Мне вовсе не нужно, чтобы ты забывала, глупая, — его голос упал до вкрадчивого шепота. — Твоя чистая, концентрированная ненависть — это то, что делает тебя живой. Пассивные, покорные куклы в моем гареме мне давно и смертельно надоели. Его большой палец, грубый и мозолистый, с силой провел по ее нижней, распухшей губе, безжалостно сдирая подсохшую за утро кровавую корочку. Мирайя даже не поморщилась, продолжая выжигать его своим взглядом. — Сегодня вечером во дворец из дальних провинций прибудут мои сыновья, — тихо продолжил султан, и в его глазах промелькнул опасный блеск. — Ты будешь стоять по правую руку за моим троном. Ты будешь лично смотреть на то, как мне до земли кланяются величайшие воины империи, и ты будешь молчать. А вот ночью... ночью, в этих самых покоях, ты снова будешь на коленях умолять меня о пощаде. Мирайя резко дернула головой в сторону, с силой освобождаясь от его тяжелой хватки, но демонстративно промолчала, лишь плотнее сжав губы. Она не станет тратить слова на пустые угрозы. В ее голове, скрытый за маской ледяного спокойствия, уже стремительно созревал новый, еще более безумный, грандиозный и кровавый план. Если она не способна убить этого монстра тайно, своими руками в его постели... что ж, она пойдет другим путем. Она разрушит его великое, незыблемое государство изнутри, по кирпичику. И начнет она эту войну сегодня вечером. С его собственных сыновей.