Мой непоседливый лис

      После последнего гона, который Чан провёл с Феликсом и чуть не умер, любые мысли о сексе вызывали содрогание. Конечно, они могли доставлять друг другу удовольствие и другими способами, но для альфы важна была нормальная половая жизнь, с узлом и сцепкой. А Чан этого не мог дать при всём своём желании, которого теперь и вовсе не было.       Всё чаще вспоминались слова родителей, что альфа — не самый лучший вариант для беты, тем более такой темпераментный альфа, как Феликс. Но тогда их слова казались пустыми, потому что любовь должна была преодолеть все беды. А оказалось, что и она имела свойство менять форму, превращаясь в привычку, когда засыпаешь и просыпаешься в объятиях друг друга, но ничего, кроме душевного тепла с тоскливым щемлением сердца, не чувствуешь.       Но потом и этого не осталось. А ещё было страшно то, что Феликс стал угасать, практически таять на глазах. И Чан винил в этом себя, потому что не мог дать ему то, что дал бы омега, но и отпустить прожитые вместе семь лет тоже не мог. Вот и получалось, что страдали оба. Если бы Феликс предложил расстаться, то, возможно, Чан бы согласился ради мужа, но ведь и он молчал.       Чан всё чаще пропадал в студии, даже ночевать оставался в ней под предлогом работы. Ему всё труднее было видеть состояние Феликса, который храбрился и говорил, что всё в порядке. Но ведь было ясно, что нет, ничего не в порядке.       И Чан чувствовал себя вдвойне предателем, потому что стал заглядываться на нового певца, который записывался у него в студии.       Ян Чонин появился как ураган, сносящий всё на своём пути. Его порекомендовал Чанбин, давний друг Чана, который тоже был продюсером и автором песен, но работал на крупную компанию, в отличие от самого Чана, имевшего собственную студию.       — Чан-хён, этот лисёнок — самородок, который далеко пойдёт. Я те отвечаю, — сказал Чанбин во время одного из телефонных разговоров. — Ему только дать ма-а-аленький такой пинок. Наш СЕО совсем без чуйки и не берёт его, но я-то вижу, какое он чудо. Запиши его у себя, а?       — А тебе какая разница? Что ты так в него вцепился? — усмехнулся Чан, потому что ну никак не мог сложить два и два, ведь на Чанбина это было не похоже.       — Понимаешь… Он двоюродный моего Сынмина. Приехал из глуши покорять столицу. Ты же знаешь, как я долго щеночка своего добивался…       — То есть ты хочешь показать себя перед своим омегой, а я должен разгребать?       — У Чонина правда талант. Он взбалмошный немного, но если с ним чу-уть-чу-уть поработать, то, зуб даю, станет звездой.       — Ладно, только потому что ты просишь. Отправляй своего…       — Чонина.       — Ага… Его самого.       Когда Чан увидел Чонина впервые, то тут же пожалел, что поддался уговорам друга. Он вошёл в студию, будто уже получил дэсан на МАМА или GDA и был одет настолько необычно для начинающего артиста, что Чан едва сдержал смешок: остроносые вычищенные ботинки, чёрные кожаные брюки, белая рубашка в леопардовое пятнышко. Но верхом всего была длинная пушистая шуба и темные очки. Всё это выглядело дорого по отдельности, но слишком нелепо — вместе. Знал ли он себе цену или просто хотел произвести впечатление, но второе ему точно удалось, причём не лучшим образом.       Глядя на это чудо в перьях мехе, Чан думал, как бы ему повежливее отказать, потому что с такой подачей себя этому омеге только в цирк. Но решил всё же не огорчать Чанбина и дать парню шанс.       — Здравствуйте, — Чонин поднял очки на лоб, тем самым делая из них ободок для своих коротких платиновых волос, которые так и норовили залезть в глаза, — меня Бинни-хён отправил к вам. Сказал, что вы сделаете из меня звезду.       Вот это заявления… Чан ещё отдельно предъявит «Бинни-хёну» за такие громкие слова, ну а пока постарался хотя бы удержать серьёзность на своём лице.       — Что ж, давай посмотрим, на что способны твои голосовые связки, будущая звезда, — от иронии в голосе он всё же не удержался. — Исполни что-нибудь. Своё любимое.       — Прямо сейчас?       — Ну да.       И Чонин запел. Его чистый звонкий голос полился по студии, что Чан заслушался им, несмотря на то, что это был трот, который он не очень-то и любил, и быстро подобрал мелодию на синтезаторе. Чонин не растерялся, услышав аккомпанемент, и даже стал проявлять больше эмоций. И вот теперь Чан смог сказать, что первое впечатление его обмануло едва ли не впервые в жизни.       — Неплохо, — подытожил он, когда Чонин закончил и выжидающе стал смотреть прямо в глаза, буквально проникая своим лисьим взором куда-то в глубину его души. — Но если ты думаешь, что пришёл ко мне и уже стал звездой, то ошибаешься. Не знаю, что там тебе наплёл Чанбин ради своего Сынмина, но всё не так просто.       — То есть Бинни-хён соврал мне про мой талант? — самоуверенность и пафосность улетучились, будто их и не было, и Чонин, сняв шубу, сел на диван, понурив голову.       — Почему же сразу «соврал»? Нет, у тебя явно есть талант. Но знаешь, сколько таких выступает на Хондэ, а не в Олимпийском парке?       — Сколько?       — Много, Чонин, много. Ты там не был?       — Нет. Я плохо знаю Сеул.       — Тогда ты многое упустил. Свожу тебя туда как-нибудь, — Чан осознал, что улыбался этому омеге широко и открыто, а ведь ещё меньше получаса назад думал, как от него избавиться, поэтому смутился и перевёл тему: — В общем, работы у тебя много, если ты действительно хочешь выпустить хотя бы один сингл. Но и тут ничего не могу обещать, потому что ты можешь попасть в тренд и выстрелить, а можешь затеряться среди тысяч таких же, которые появляются и исчезают незамеченными каждый день.       — Ага, понимаю… кажется.       Но Чонин мало что понимал на самом деле, потому что он умел выдавливать из себя высокие ноты, мог неплохо читать рэп, но техники было ноль. То есть он мог сорвать ноту, потому что ее неправильно взял, и вместе с тем ещё и перенапрячь голосовые связки до хрипа. Чан с ним намучился, но вместе с тем и сблизился незаметно для самого себя.       Чонин был самой непосредственностью: по-детски удивлялся, когда узнавал что-то новое, мило радовался своим успехам и похвале, прыгая на месте и хлопая в ладоши. И Чан сам незаметно для себя улыбался, а в душе разливалось давно утерянное тепло.       — Ты лучший, Чанни-хён, — с этими словами Чонин обнял Чана, едва не снеся с ног и повергнув в замешательство неожиданной тактильностью, а затем и поцеловал в щёку, окончательно смутив.       — Здесь и твой труд, а не только моя заслуга, — надеясь, что Чонин не почувствовал, как заколотилось сердце, и не услышал дрожи в голосе, Чан осторожно его от себя отстранил.       Они выпустили первый сингл, в который Чан вложил немало средств, но оно того стоило — его неплохо раскупили ещё с предзаказа. Почти год упорного труда дал первые плоды.       — Это нужно отметить, Чанни-хён.       — Можем на выходных посидеть за кружкой пива. Позовём Чанбина с Сынмином.       И в этот момент сердце Чана сжалось от тоски. Это было практически впервые за годы брака, когда Феликс не знал о ком-то из артистов Чана, да ещё и дебютировавшем вполне успешно. Как так получилось, Чан и сам сказать не мог. Просто они с Феликсом почти не разговаривали, мало виделись, а при встрече испытывали вину и неловкость друг перед другом. И ничего на самом деле не было просто…       Посидели они действительно неплохо. Чанбин привёл их в ночной клуб, где музыка била по ушам, а неон — в глаза. Но коктейли были вкусными, а потанцевать всем вместе было даже прикольно. Пока не настал момент, когда Сынмину с Чанбином стало всё равно, что они пришли отдохнуть с друзьями, а не только вдвоём. Но их можно было понять, потому что у Чанбина только-только закончился гон, а алкоголь только больше кружил голову, что через какое-то время они совсем уже не отлипали друг от друга, а Чану ничего не оставалось, как хоть немного уделять внимание Чонину, потому что это ведь всё же был его праздник.       Под конец вечера взгляд Чонина всё чаще останавливался на сладкой парочке. Смотрел он то ли с завистью, то ли с ревностью, периодически грустно вздыхал, отчего и Чан загрустил.       — Эй, всё в порядке? — спросил он, привлекая к себе внимание.       — Да, в полном. Завидую им тихой и белой завистью, — вздохнул Чонин.       — А чего нам завидовать? — Чанбин оторвался от губ Сынмина. — Хочешь, познакомлю с кем-нибудь?       — Уже познакомил, спасибо, — буркнул Чонин и как-то странно покосился на Чана.       — Да, когда? — удивился Сынмин.       — Было дело. Проехали, — вздохнул Чонин, пригубив из своего бокала. — Я устал. Давайте расходиться.       — А я думал, мы тут до утра, — Чанбин даже как будто обиделся.       — Ага. Я уже достаточно и напелся, и напился, а вы всё равно друг от друга не отлипаете. Так что хватит на сегодня. Чанни-хёна тоже дома ждут.       Хотелось сказать, что никто его не ждёт, а если и ждал, то спит уже, потому что время позднее. Но Чан промолчал и, посмотрев на часы, вызвал такси.       — Подброшу Чонина до дома, а вы сами доберётесь? — спросил он, когда пришло уведомление, что такси прибудет через пару минут.       — Спасибо, — ответил Сынмин, поднимаясь вместе с Чанбином. — Ты много сделал для нашего лисёнка, хён.       — Чанбин в нём не ошибся, а я сделал свою работу. В конце концов, это и мне выгодно, — пожал плечами Чан.       Квартира Чонина была недалеко от клуба, где они провели вечер, вот только тот уснул на плече Чана, что пришлось его полусонного тащить до двери, а затем удостовериться, что он вошёл, а не остался под порогом.       Домой Чан приехал далеко за полночь и удивился тому, что в гостиной горел свет. Его и самого не хило развезло от выпитого, но он всё ещё хорошо соображал.       — Ликси, а ты что здесь сидишь?       Феликс казался совсем измождённым, под глазами легли тёмные круги. Как давно Чан его не видел? Неделю, две? Последнее время шла усиленная подготовка сингла Чонина, поэтому Чан вообще не появлялся дома. Они с Феликсом даже почти не созванивались.       — Хотел тебя дождаться. Иди в душ, — он улыбнулся, но в глазах не было тех лучиков солнца, которые раньше светились даже без улыбки.       — Что-то случилось?       — Нет, просто соскучился.       — Хорошо. Я быстро.       И снова чувство вины стало накрывать Чана, отрезвляя вместе с каплями воды, льющейся из душа. Он спешно вытерся, не став сушить волосы до конца, надел пижамные штаны на голое тело и пошёл в спальню, застав Феликса лежащим на кровати, почти по горло укрытым одеялом.       Чан забрался на своё место, привычно притянул мужа к себе, поцеловав в уголок губ. Но Феликс быстро перехватил инициативу, впиваясь в губы, кусая их и зализывая, начав лапать и тискать Чановы плечи, бока, затем спустившись рукой к паху. Внутри Чана стала подниматься паника, отчего он напрягся, а затем стал выдираться из крепких рук, отчего Феликс тут же остановился.       — Прости, прости, — он заполошно дышал, но отстранился. — Я так соскучился…       А что Чан должен был ответить? У него язык не повернулся сказать хотя бы короткое: «Я тоже». Потому что скучать у него не было времени, он вообще не понял, как пролетело время.       Следующие два дня Чан старался освободиться пораньше, чтобы провести побольше времени с Феликсом, подарить ему заботу и тепло, которых давно между ними не было. Он заказывал доставку еды из ресторана, устраивал романтические ужины, но раз за разом возвращался к мысли: а что если бы они расстались, но откидывал их тут же в сторону, потому что Феликс — его жизнь, хоть и горькая в последнее время.       — Ликс, тебе не пора к альфологу? — прожёвывая стейк, Чан внимательно смотрел на мужа, который сегодня был особенно понурым.       — Я был у него неделю назад. Сдал анализы. И сегодня получил результат, — Феликс говорил с тихим вздохом, но по его виду казалось, что ничего плохого в заключении доктора не было.       — И? — Чан-то знал его слишком хорошо, чтобы не заметить скрытую тревогу в голосе.       — Он сказал, что у меня сильные проблемы со здоровьем, что мне нужен гон и омега, и бла-бла-бла. Ты не знаешь врачей? Лишь бы денег содрать…       — Нет, Ликс, я так не думаю. Мне тоже не нравится твоё состояние.       — И что? Что теперь? — Феликс не повысил голоса, но стал говорить словно утробным рыком. — Если у меня начнётся гон, то я же просто порву тебя, убью, понимаешь?       Чан внутренне содрогнулся от представшей перед ним картины Феликса во время последнего гона, хоть это и было больше года назад.       — Но ты альфа, Феликс. Мы можем нанять омегу на гон. Есть же специальные агентства…       — Что? И ты вот так спокойно об этом говоришь? Как бы ты это ни назвал, это измена, Чан. Мне противна даже сама мысль, что кто-то будет рядом со мной, кроме тебя.       Феликс бросил вилку с ножом, которые с громким звоном ударились об его тарелку, и встал из-за стола, направившись в спальню. Чан остался сидеть, на короткий миг представив, что в доме будет чужой человек, что его муж будет проводить важное для него время не с ним… А где будет он сам? В студии? Но ведь он должен был позаботиться о здоровье любимого когда-то человека? В душе зашевелилась ревность, но это не было так, как если бы такой разговор состоялся года три назад. Тогда Чан был готов отдать всего себя, лишь бы Феликс даже не смотрел на кого-то другого… А теперь… Теперь ему было слишком страшно вновь почувствовать, как его тело раздирают на части…       — Феликс, это же твоё здоровье, — сказал Чан, заходя в комнату.       — Вот поэтому и буду решать, что с ним делать, я.       Чан подошёл к стоявшему у окна Феликсу, обнял сзади и уткнулся в его волосы:       — Прости…       — Тебе не за что извиняться. Ты не виноват, что ты бета, а я ненормальный альфа.       Чан промолчал, понимая, что не было смысла убеждать Феликса в том, что он самый что ни на есть нормальный альфа, которому не повезло с мужем.       — Я не хочу, чтобы ты страдал и болел. Не хочу тебя потерять, — тихо сказал Чан прямо в макушку мужа.       — Знаю, Чанни, знаю. Прости, что сорвался на тебе, — Феликс развернулся в его руках, поцеловал в губы коротко, нетребовательно. — Идём спать. Обещаю подумать над словами альфолога, хорошо?       — Мгм, — промычал Чан, повинуясь и ложась рядом, устраиваясь под боком.

***

      Чонин пришёл как и обычно, к десяти утра. Чан написал для него новую песню, которую нужно было записать как можно быстрее, ведь после выхода сингла стали поступать предложения от рекламных компаний, приглашения на различные телешоу, где Чонин в прямом эфире демонстрировал чистоту своего голоса, а это предполагало скорейшее производство нового контента, чтобы поддерживать интерес к новому артисту.       — Сейчас, подожди минутку, — даже не взглянув на вошедшего в студию Чонина, сказал Чан, спеша свести очередной трек, чтобы и его можно было попробовать взять на рассмотрение, потому что, по-хорошему, было бы неплохо собрать хотя бы мини-альбом для следующего релиза.       Когда Чан снял наушники и обернулся, то увидел раскрасневшегося Чонина, сидевшего с голым торсом и расстёгнутой ширинкой и водящего по оголённой розовой головке пальцем, глаза его закатывались от удовольствия, а голова была запрокинута назад, на спинку дивана. Из горла доносилось тяжёлое дыхание в перемешку с постаныванием. Чан тяжело сглотнул от такого вида:       — У тебя что, течка? — он тут же отвернулся и поспешил накрыть пледом чересчур привлекательного в этот момент омегу. — Зачем ты пришёл в таком состоянии?       Он не чувствовал запаха феромонов, но горящие щёки, пересохшие и соблазнительно приоткрытые губы, а затем и направленный на него пылающий желанием взор, выбивали последний кислород из лёгких.       — Чонин, тебе нужно домой. Не надо было приходить.       — Чанни-хён, прошу, не прогоняй меня. Пож…ахлуйстах.       Чонин тяжело дышал, водил ладонями по собственному телу сначала под пледом, потом порывисто скинул его с себя, а затем снял и брюки.       — Ч-что… Что ты делаешь? — Чан вновь отвернулся. — Чонин, оденься, я отвезу тебя домой.       — Хё-о-он, мне плохо. Помоги мне, хё-он, — прижавшееся к спине Чана тело обжигало даже через футболку, а дыхание возле уха запускало мурашки… Те самые приятные мурашки возбуждения, о которых он давным-давно забыл.       Чан отцепил от себя чужие руки, которые окольцевали его, водя по груди, пытаясь забраться под одежду.       — Тебе нужно домой, Чонин. Нельзя здесь быть, — стараясь держать себя в руках, Чан как в кокон завернул Чонина в плед. — Давай, лисёнок, ты сейчас оденешься, и я тебя отвезу домой. Слышишь меня?       — Д-дах, отвезёшь? Будешь там со мной? Поможешь мне?       Был ли смысл течному омеге рассказывать, что Чан вообще-то замужем, что единственное, что он мог сделать, это помочь добраться до постели и оставить там одного справляться со своим состоянием.       — Если будешь послушным… — пробормотал Чан, вкладывая в эти слова совсем не тот смысл, который понял Чонин:       — Я буду, буду… самым послушным, хён…       Чонин с трудом натянул брюки, продолжая смотреть на Чана полным страсти и желания взглядом, который тот старался выдержать всеми силами, не поддаваться. Он же бета, он справится. Кто, если не он? Снова укутав Чонина в плед и забрав с собой остатки его вещей, потому что одеваться дальше тот не смог, руки совсем не слушались, Чан, обняв его за плечи, чтобы ничего не оголилось, повел на стоянку как можно быстрее, а затем усадил его на заднее сиденье своей машины.       Всю дорогу до квартиры, Чонин стонал, выл, умолял взять его. Такой беззащитный и доступный. Наверняка, попадись он в таком состоянии на пути альфе, то давно был бы уже замят где-то и залюблен до белых звездочек перед глазами. Но эта мысль вдруг огнём ревности прожгла внутренности Чана: представить, что Чонин так призывно стонал и умолял кого-то, кроме… Кроме кого? Чан крепко сжал руль, впервые признаваясь себе, что этот омега, который пришёл в студию даже в таком состоянии, пришёл именно к нему, был для него не просто артистом под его лейблом… Он стал дорог ему… Стал нужен и желанен… Стал тем, кого хотелось… любить…       Будний день, а большинство людей на работе и учёбе, поэтому, не привлекая внимания, Чан остановил машину у самого подъезда. К этому моменту Чонин как-то притих, а из зеркала заднего вида было видно только плед, скрывавший тело. Возможно, было бы лучше, если бы он спал и нужно было только доставить обмякшее тело. Но то, что увидел Чан, поразило его: он думал, что кличка «лисёнок» прицепилась к Чонину за его большие, раскосые и хитрые глаза, но на заднем сиденье машины лежал самый настоящий лис, каких можно было видеть разве что в зоопарке.       Чан как открыл дверцу, так ее и захлопнул, сразу же набирая Чанбина.       — Послушай, у Чонина течка. Я вёз его домой, а он обратился в лису прямо на заднем сиденье у меня, — без предисловий и приветствий заговорил Чан. — Что мне с ним делать?       — Повиси, позвоню Сынмину.       В трубке наступила тишина, и долгие минут пять Чан расхаживал с телефоном у уха, боязливо поглядывая в салон, в котором не было ни малейшего движения. Он там вообще жив?       — В общем, хён. Сынмин сказал, что дело плохо, — от обеспокоенного голоса Чанбина, который неожиданно раздался в трубке после долгой тишины, Чан едва не выронил ее из рук. — Чонин долго сидел на блокаторах, но, видимо, его омега больше не вывозит, поэтому началась течка и обращение. Если он пришёл к тебе, значит доверяет. Ему ты нужен в течку, понимаешь? Иначе…       — Что иначе?       — Не знаю, он не сказал. Короче, тебе надо быть с ним в течку.       — Почему мне? У меня Феликс. Я не могу. Найдите ему кого-то…       — А я знаю? Сынмин сказал, что омега Чонина только тебя признаёт своим альфой.       — Но я бета…       — Да кто их разберёт, этих омег? Не знаю я… Погоди… — и вновь в трубке настала тишина, а потом прозвучал сигнал подключения конференц-связи.       — Хён, я понимаю, что у тебя есть муж, но Чонин погибнет один в течку, а другого, кроме тебя, его омега не примет, поэтому всё равно погибнет. Выбирать тебе… — Сынмин совсем не утешил и не оставил выбора, хоть и казалось, что было целых три варианта.       — Да вы издеваетесь? — Чан смачно выругался, но всхлипы трубке заставили прислушаться:       — Я говорил ему, хён, говорил, чтобы следил за здоровьем, но он так горел желанием стать певцом, что полностью забросил своё состояние. Спаси его, Чан-хён, пожалуйста… Если он обратился в лиса, то ему совсем плохо, он на грани, хён. Спаси его, прошу… Я сам всё объясню Феликсу, если будет нужно, только, пожалуйста, спаси его.       Да, отличное развитие событий: изменник или убийца. Просто великолепный выбор. Но всегда сдержанный и даже холодный Сынмин плакал в трубку, умоляя спасти, значит всё было действительно очень серьёзно.       Когда Чан, завершив звонок, вновь открыл дверцу, Чонин сидел, кутаясь в плед, бледный и дрожащий от холода несмотря на конец весны и по-летнему жаркую погоду. Такой жалкий, беззащитный… Нет, он не сможет позволить ему умереть…       — Чонин, мы приехали к тебе домой. Пойдём, я помогу тебе дойти до квартиры.       — И уйдёшь? — его взгляд был почти пустым и бесцветным, смотрящим будто сквозь Чана.       — Останусь. Идём…       Чан протянул руку, помогая выбраться из машины. Но Чонин едва стоял на ногах, что пришлось его взять на руки и нести до самой квартиры. Казалось, что постепенно он отогревался, на лицо вернулся румянец, а дыхание участилось.       Раньше никогда ему не приходилось иметь дело с течными омегами, и тем более Чан не знал ничего об оборотнях, хотя Чанбин что-то и пытался ему рассказать. Он мог проводить аналогию с гоном Феликса, и если механизм был примерно одинаков, то течка снова дала о себе знать: Чонин гладил плечи Чана, утыкался носом в шею, лизал и кусал линию челюсти. Чан не мог ничего с этим поделать, а чувство, что нуждались именно в нём, каким-то самодовольным теплом распространялось в груди, опускаясь в пах и наливаясь там твёрдой плотью.       — Код, Чонин, назови код, — попросил Чан, когда они наконец стояли под дверью нужной квартиры.       — Твой день рождения, — было ответом, сказанным будто на автомате, не задумываясь.       «1003» и замок с щелчком пропиликал. Дверь тут же поддалась, а Чонин, едва переступив порог, стал скидывать с себя всё, что на нём было, словно в бреду повторяя:       — Жарко… Лишнее… Чан… возьми меня… ах…       Руки потянулись к его рубашке, путались в пуговицах, а губы пытались дотянуться до его… Чан всё ещё контролировал себя и не мог принять окончательное решение, хотя всё и так было очевидно. Он безумно хотел этого омегу сейчас, да и в дальнейшем вполне мог представить себе его рядом, но маячащий где-то на горизонте сознания Феликс охлаждал весь пыл, заставляя сомневаться.       — Ты обещал остаться, — из глаз Чонина текли слёзы, а Чану вспомнились слова отчаяния Сынмина: «Спаси его, хён».       Мог ли он дать этому нежному, временами взбалмошному, но в то же время наивному лисёнку погибнуть? Он не мог даже подумать, что однажды не услышит его фирменного «Чанни-хён» по приходу в студию, не увидит его улыбки с ямочками на щеках и глазами-щёлочками… Нет, Чан не мог такого допустить. Он не мог потом всю жизнь себя в этом винить… Но в любом случае ему не избавиться от чувства вины и собственной никчёмности, оставалось только надеяться, что Феликс его поймёт. А должен ли? Феликс, который губит себя, чтобы не оказаться в постели с чужим человеком пусть даже ради собственного здоровья… Феликс, который выбрал Чана и терпеть… и медленно угасать… А что Чан? Чан выбрал жизнь омеги…       — Я здесь, не ухожу, я с тобой, — оглаживая крепкие плечи и осторожно отстраняя от себя Чонина, сказал Чан. — Не оставлю тебя одного…       А дальше были поцелуи, долгие и тягучие. Губы Чонина оказались мягкими и сладкими, словно клубничная жвачка из детства. Когда Чан прижал к себе горящее от желания тело, спустился ладонями до упругих ягодиц, то почувствовал на них влагу. Это было так непривычно и так будоражаще, что возбуждение прокатилось мелкими покалывающими ударами тока по всему телу, совсем срывая башню.       Никогда раньше Чан не чувствовал подобного, всегда был уверен, что мог быть только с альфами и только нижним, но сейчас, в объятиях, нуждавшегося именно в нём омеги, он плавился как шоколадная плитка на солнце.       Одежда слетела с Чана так же незаметно, как Чонин оказался прижатым к входной двери и удерживаемым на бёдрах. Они продолжали неистово целоваться, мыча с протяжными стонами в губы друг друга, тогда как Чан размашисто входил в омежье нутро, чувствовал как содрогалось от удовольствия тело в его руках, как жаждало и с лёгкостью принимало его.