настолько, что никак.

Жарко. Солнце слепит прямо в глаза, тень от деревьев не достает до школьного двора. Скучно. Директор что-то радостно вещает в микрофон — наверное, поздравляет с еще одним учебным годом, который станет для кого-то первым, а не очередным, а для кого-то последним, и все таким же ненавистным. Антон совершенно не слушает. По правде, Антон перестал слушать совсем давно. Вместо этого он смотрит. Смотрит лишь на одного человека. На его движения, позу, выражение лица. Он сегодня расстроен? Или точно так же стоит и скучает, как и сам Антон? Антон подмечает его новые очки. Смотрит, как он привычно их поправляет — за столько лет уже ставший не просто знакомым, родным, жест. Интересно, что случилось со старыми? Разбил? Потерял? Надоели? Конечно же, надоели. Взрослые люди не теряют такие вещи, и уж точно не ломают. Не то что Антон, с вечно разбитым телефоном и носками разных оттенков. Антон знает, как он держит руки. Знает, что сейчас чуть качнется в сторону, переступая с ноги на ногу, и сунет руку в карман — наверное, проверить, на месте ли ключи. Антон видит каждый его взгляд. Замечает, когда он задумчиво направлен вдаль, когда сконцентрирован на чем-то. Смотрит прямо в глаза в надежде установить зрительный контакт, когда он пробегается своими невероятными, похожими на чистый лед, глазами по двору. Антон смотрит за этим уже давно. Так, наблюдает украдкой. Не то чтобы ему не хочется рассмотреть ближе, нет. Он просто не может. За ним хочется наблюдать, его хочется запечатлеть в своей голове как можно четче, выделить маркером, нет, лучше обвести в кружок, а, может, и все сразу. И Арсений смотрит. Просто глядит на толпу школьников, собравшихся классами в большое подобие полукруга. Выцепляет взглядом одного, другого — невзначай, просто замечает. Замечает и Антона — сдержанно улыбается, поймав его глаза своими, и продолжает. А Антона мажет. Смущение охватывает ответной реакцией, нервно дергаются уголки губ в подобии ответной улыбки, и больше ни о чем совсем не хочется думать. Только об Арсении, простите за предыдущую фамильярность, Сергеевиче, его уроках литературы и новых очках. Линейка проходит неожиданно незаметно, можно сказать, пролетает мимо Антона, слишком увлеченного чем-то другим, и- — Эй, Тох, классный час нахер? — звучит откуда-то справа, и кто-то слегка тормошит парня за руку. — А? Да, да, нахер. Пошли. И они идут. Идут куда-то гулять, покупают по банке колы — холодненькой, прямо из холодильника, и, как обычно говорят обо всем и ни о чем на свете. Настя — среднего роста, улыбчивая и веселая, идет с другом под руку, показывает какие-то мемы, брезгливо морщится, натыкаясь в тиктоке на очередной брейнрот, и показывает какое-то видео о поступлении. — А я вот долго рассуждала, и теперь думаю в РГИСИ поступать, — горделиво смахивает свои идеально-прямые красные волосы назад, — вот только подготовиться не успею, но на харизме точно вывезу. Антон смеется. — Ты тиктоков про поступление в театральный насмотрелась? Харизматичная ты наша. — Да ну тебя! Сам нихера не решил, а еще мой выбор осуждаешь. — Я не осуждаю, просто не понимаю. И не ты ли громче всех кричала, что хочешь в Москву? Город возможностей, все дела. — Времена меняются, Тоха, а люди остаются. В Питере остаются, во как. — Не называй меня так, бля, уже бесишь. — Я знаю, потому и зову, То-о-оха. Вечереет. Антон провожает подругу до дома, щелкает по носу на прощание и обещает завтра встретиться перед школой. Идет по совсем не темной Сосновке, вспоминает, как совсем недавно тут же пили медовуху с Настей у воды, обсуждали ее маму и как с ней тяжко — ничего будто не поменялось, но начало учебного года вытесняет и домашние переживания, и подростковые драмы, и новый сериал, о котором подруга с таким увлечением рассказывала тогда, и который Антон, конечно же, никогда не посмотрит. Будто и нет этого всего. Зато есть ЕГЭ. Есть поступление. Есть одноклассники и учителя. Учитель. Снова все это есть. И Антон хмурится, пиная перед собой камешек, пока не доходит до дома. А дома родители. Дома ужин, разговоры ни о чем, предложение поехать на дачу на выходных — от матери, и взять с собой пива, сын ведь уже совсем взрослый — от отца. Потом о соседях. О бабушке, о закатках, о пробках — «опять, суки, съезд перекрыли, когда это уже закончится?», Антон кивает. О командировках, о «Антош, мы уедем на недельку, я заранее тебе говорю», а Антон все кивает и слегка улыбается. Перед сном Антон открывает группу школы в ВКонтакте. Смотрит фотки, смеется с зевающего не прикрываясь Сашки — одноклассника-раздолбая, смотрит на шпалу-себя, на увлеченную Настю, выступление каких-то пятиклассников и главной певицы школы — Вари из 9 «Б». Находит фото учителей, смотрит, на Арсения Сергеевича смотрит. Все. Закрывает. Заходит в Telegram, открывает канал в закрепе, и пишет.

«О людях, к которым нельзя прикасаться».

Иногда мне кажется, что существуют люди, рядом с которыми ты проживаешь несколько жизней одновременно. В одной из них вы знакомы. В другой — никогда не встречались. В третьей вы разговариваете часами. В четвертой даже не знаете имен друг друга. А потом звенит звонок. И ты оказываешься в самой скучной жизни из всех. Той, где вы чуть больше, чем просто знакомы. В той, где нет ничего, кроме «Здравствуйте» и «До свидания», но тебе достаточно и этого, ведь он настолько… что никак. Самая скучная жизнь из возможных. Антон включает свой плейлист, еще недолго листает новостную ленту, заходит проверить тгк — пара новых подписчиков, штук двадцать комментариев в духе: «Слишком жизненно, чтоб быть правдой», «у меня будет хоть один индивидуальный опыт?» и «пиздец». Одно сообщение от Насти: Настикадзе Красиво написал. Антон ставит «сердечко» и выключает телефон. Спокойной ночи.

***

Доброе утро. Антон, сонный и недовольный ранним подъемом (а кто вообще способен после летних каникул, ленивого времяпровождения преимущественно в своей комнате на даче и полного отсутствия дел, быть довольным пробуждением в семь утра?), спотыкаясь, бредет в школу с Настей. Доходят до школьного двора, неспешно заходят внутрь, бредут до нужного кабинета, и встают у двери в ожидании учителя. Подтягиваются одноклассники. Другие ребята. Школа оживает, заполняется голосами разной степени радости, шумом, гамом и суетой, присущей началу учебы. Болтают. Настя рассказывает очередную фигню, сетует на «сдохший VPN» и вечно недовольную матушку. Тараторит уже минут пять. Любой другой человек, наверное, уже начал бы раздражать своим гудением сбоку, но не она. Это привычка, это уже как данность — она всегда будет рядом, что бы ни случилось, и без нее уже не то. Иногда Антон об этом думает, и мысленно благодарит подругу. Она перевелась в его класс из какого-то небольшого богом забытого военного городка пять лет назад, и с того дня, как их посадили за одну парту, больше не замолкает. Обычно это увлекает, с ней действительно есть, о чем поговорить, она умеет шутить и понимает как никто другой. Однако сейчас Антон почти не слушает — нервно поглядывает на вход в школу, думает, к какому вообще уроку сегодня придет Арсений Сергеевич, думает, зачем так зациклен на этом, и просто думает о нем. Вообще, казалось, эта мутная история закончилась еще в середине лета, когда Антон облюбовал дачу, и внезапно учителя в его голове, в его жизни, не стало, будто никогда и не было. Теперь все возвращается на круги своя. — Ты кого высматриваешь? — мягкий, но настойчивый толчок в бок. Настя слегка прищуривается, что ей несвойственно, и взгляд этот Антона напрягает. — Никого. — Пиздишь. Классно поговорили.

***

Время пролетает почти незаметно. Первые дни учебы всегда такие: все делятся накопившимися с лета новостями и историями, учителя чуть более лояльны и добры, а жизнь будто только запускает свой ход. Проходит русский язык — ребята пишут коротенькое сочинение «Как я провел лето», на английском — обсуждают каникулы, на истории… а кому вообще запоминаются уроки истории? На математике душат формулами и запугивают ЕГЭ, зачем-то спрашивают, есть ли самоубийцы в гуманитарном классе, собравшиеся сдавать пресловутый «профиль». Один шутливо поднимает руку — учительница недобро качает головой, класс заходится волной смешков. Так доходит и до долгожданной литературы. Все уже успевают рассесться по своим местам, когда в кабинет бодрым шагом заходит учитель. — Ну что, народ, хорошо отдохнули? Вижу загар у Малининой, значит, хорошо, — загорелая блондинка со второй парты обворожительно улыбается, и атмосфера сразу становится почти осязаемо теплой, — так, в мои планы мучать вас не входило, поэтому давайте-ка каждый расскажет об одной прочитанной книге за лето, вкратце сюжет и чем именно она вас зацепила. Выходим к доске по одному, начиная с первого ряда, пишем название и вещаем. По рядам пронеслись шепотки, пара матов и — откуда-то с среднего ряда — звук клацающих по телефону ногтей. Спустя пару минут отличница Маша выходит и гордо пишет «Войну и Мир» своим идеальным каллиграфическим. — Ого, сильная заявочка. — произносит Арсений Сергеевич, улыбаясь. Слушает. Внимательно, иногда кивая и смотря куда-то на шкафы в конце кабинета. О чем он думает? Следом идет еще несколько классических — «Вишневый сад», «Преступление и наказание», «Капитанская дочка» произведений. За ними несколько триллеров, какое-то фэнтези, Пелевин и, прости господи, Колобок. Последний особенно увлекает всех, даже завязывается дискуссия о скрытых смыслах и сакральном подтексте сказки. Затем идет… — О, Шастун, а чем ты нас порадуешь? — Антон слегка вздрагивает, слыша свою фамилию от Арсения, и скачущим почерком на доске выводит «Время жить и время умирать» Ремарка. И говорит. О герое, тоскливо-уставшем, разочарованном и печальном. О возвращении в дом, которого уже нет. О любви. Тоскливой, тревожно-нежной, хрупкой. О концовке. Простой и логичной, как будто и не было всего того… вообще ничего не было. Пару раз замирает, стараясь обезличить пересказ, избавить от своих эмоций. — И что тебя в этом зацепило? — Сложно сказать. По мне так книга вообще не про войну. Не, про войну, конечно. Но больше, наверное, про то, как Гребер просто пытается пожить. Цепляется за что-то, ищет, надеется, а потом все теряет. Что-то откладывает на потом, не зная, что «потом» никогда не наступит. Для меня вообще вся эта история очень трагична. Как будто на фоне войны его личные проблемы должны казаться мелочью, но не кажутся, и даже наоборот, вытесняют… да вообще все вытесняют. Во-о-от. Класс молчит. Какое-то время молчит и Арсений Сергеевич. Задумчиво проводит большим пальцем по краю стола, и только затем разрушает тишину: — Хорошая мысль, Антош. И у Антона бухает что-то внутри. А Настя-«Демиан»-Гессе, проходя к доске следующей, улыбается уголками губ проходящему к своему месту Шастуну. Видит, как светится его лицо, как бы он ни пытался скрыть. И понимает — когда бы она не понимала? Для Антона это событие дня. Антоши. Остаток урока проходит где-то не здесь. Уже выходя из кабинета Настя заводит диалог с другом, пытаясь вернуть его в этот мир: — Что, все? — Че? — Уплыл? — Иди нахуй. Девушка цокает языком и отходит к их одноклассницам — видимо, сегодня он идет домой один. Ну, будет возможность лишний раз все обдумать. Прогуляться длинным путем, пока погода позволяет.

***

Сегодня родители задерживаются на работе, а значит, можно со спокойной душой забить на ужин, уйти к себе в комнату, и сычевать до глубокой ночи — проверять поздно вечером уж точно никто не будет, а проблемы раннего подъема сейчас совсем не волнуют. Антон сидит. На фоне какой-то ужастик, в руках телефон. Парень проверяет беседу класса, пролистывает тупые мемы и шутки одноклассников, видит пару кружочков девочек, замечает среди них Настю, улыбается. Хоть ей сейчас весело, наверное, на ночевку она еле отпросилась. И молодец, не все дома тухнуть, как Антон. Вспоминает сегодняшний урок, Арсения Сергеевича, его классические брюки — идеальные, не слишком широкие и не узкие, глубокого синего цвета, серо-голубую футболку, отлично подчеркивающую глаза. Его глаза. Новые очки. А ведь идут! И: — Хорошая мысль, Антош. Антош. Антош. Боже, Антош. Еще раз десять прокручивает это. И лицо учителя, задумчивый взгляд, то, как он провел пальцем по столу. Еще раз. И еще. Как я без вас, Попов Арсений Сергеевич, лето-то пережил вообще? Заходит на его страницу в ВК, смотрит — какие-то фотки с моря, одна, особенно любимая, с огорода — такой идеальный Арсений в резиновых сапогах и растянутых трениках смотрится уж очень занятно, еще парочка из школы и в компании друзей. Думает, что это уже слишком похоже на сталкинг, и закрывает. Надо бы написать пост.

«Вещи, которые ждешь слишком долго».

Иногда кажется, что уже забыл. Выбросил из головы, променял, потерял среди череды одинаковых дней и других забот.

А потом неизбежно вспыхивает снова. Внезапно, невзначай, украдкой.

Ты ждал этого когда-то — месяц, год, два назад, а сейчас казалось, уже не ждешь.

И оно разгорается с новой силой, будто и не было просроченного ожидания, других дел и проблем.

Иногда кому-то особенному достаточно одной лишь фразы, и ты будешь помнить ее месяц.

Всю жизнь.

***

Дни однообразием «дом — школа — дом» затягивают в свою череду и отвлекают от переживаний. Общения становится больше, свободного времени меньше, и Антон даже не замечает, как наступает пятница. Ребята разбредаются по домам, быстрее хватая свои плащи и ветровки, Юлька Малинина зовет чуть ли не весь класс к себе домой — родители где-то за городом, а проводить вечер пятницы одной в частном секторе наверняка скучно и, может, чуть страшно, но только чуть-чуть. Настя тянет за рукав Антона: — Пойдем? — Куда? — Ну, жить жизнь, например. Или у тебя другие варианты? — девушка слегка закатывает глаза, усмехаясь. Она часто так делает, не имея в виду ничего плохого. Антон уже привык. — Не знаю, но к Малининой я сегодня как-то не настроен, еще сто раз до зимы позовет. Может, у меня посидим? Мама дома, как раз посплетничаете, она давно тебя не видела. На слове «мама» Настя чуть поджимает губы. С четой Шастунов она чувствует себя дома гораздо сильнее, чем с собственной семьей. Досадно. — А давай. Хочу «Очень страшное кино» пересмотреть, на фон поставим. Дома с порога в нос ударяет запах картошки, голос Гордона — видимо, по телевизору идет «Мужское — женское», и с кухни показывается мать — по обычаю слегка накрашенная, ухоженная и с волосами в пучке. Так с виду и не скажешь, что ей уже сорок. Настя иногда шутит, что эта женщина — вампир, а Антон каждый раз улыбается и отнекивается. — Ого, какие люди! Настена, давно не виделись! — И вам здравствуйте, теть Вик! Отлично выглядите! — и правда, «тетей» ее называть даже немного неловко. — Да ну тебя, скажешь еще! Ты проходи, у меня картошка в духовке с мясом, рассказывай, как лето прошло. Антош, будь джентльменом, повесь пока куртки. Шастун кивает, разувается, вешает одежду. Иногда создается впечатление, будто он — не сын, а посредник между мамой и Настей. Они очень хорошо ладят и всегда находят темы для разговора, будь то какая-то сплетня или личные переживания. У Антона таких откровенных бесед с мамой не бывало уже давно, но он и не жалуется — ему незачем. А вот подруге нужно. Правда. Наверное, ей дома этого очень не хватает, так пусть будет здесь. Смеются, обсуждают лето, жизнь, учебу. Поступление. Виктория внимательно слушает, приподнимает брови, услышав про театральный. Приобнимает Настю, говорит, что все получится, и: — А вот мой балбес еще даже не задумывался, куда пойдет. — с шутливым упреком во взгляде смотрит на Антона. — Ты так и не решил, куда поступать? — деланно удивляется Настя, как будто они не обсуждали это десятки раз до. — Не-а, все какое-то не то, я в процессе. — И так всегда у него, он ведь в гуманитарный пошел-то только из-за лени! Тяжело ему точные науки даются, видите ли. А можно и поднапрячься, вообще-то! — Да ладно вам, теть Вик, еще успеет. Антоха умный мальчик, просто ленивый, если постарается, найдет себя. — Да уж хотелось бы. — Не говорите так, будто меня рядом нет! Я как будто с мамой и своей тетей сижу, ну, чесслово. Смеются все вместе, болтают ни о чем еще немного, пока ребята не доедают обед, и не забирают чай с собой в комнату. Включают фильм на ноуте, достают чипсы и устраиваются поудобнее на кровати. Сначала просто смотрят, обсуждают сюжет. Настя пару раз отвлекается на телефон — наверное, что-то в беседе класса, она постоянно там общается. У Антона этот чат давно на беззвучном. Потом молчат. К середине фильма девушка нарушает тишину: — Страшно вообще. Антон не понимает. — Что именно? — Что через год все закончится. — смотрит в кружку, волосы закрывают лицо. — Мне кажется, ты излишне драматизируешь. — Не знаю. В школе все так… логично и просто. Вот прям, знаешь, за нас все решают, мы идем по программе, всегда есть помощь под рукой. А как будет дальше не понятно. С кем и где — тоже. Стремно, вообще. Антон задумывается. Он сам гонит от себя такие мысли, стараясь пожить настоящим, у него есть, о чем думать сейчас, о ком думать. А потом… будет потом, так ведь? По-моему, парень слишком долго молчит, и подруга решает снова заговорить: — Слушай, а он тебе снится? Что? — Кто? — Господи, Шастун. — закатывает глаза. — Не знаю. Мне вообще сны не запоминаются обычно, ну, кроме того, где я на даче плавал в море из осоки и забрался на крышу заброшки, чтобы не утонуть, когда начался прилив. Настя смеется. Этот сон он рассказывал еще год назад, причем с утра пораньше и голосовым, и так эмоционально, как будто испытал хтонический ужас и проснулся в холодном поту. Может, так и было, но этого ей точно знать не стоит. — Вообще, наверное, нет, — немного поразмыслив, продолжает Антон, — но думаю о нем много. Летом поменьше, даже казалось, что забыл, но походу все по-новой. — Он старый. какая ты наблюдательная. — Ему тридцать пять. — Вот именно! — Ну, значит, подам ему стакан воды в старости и буду менять подгузники. — Юморишь, Шаст, юморишь. — смеется. Досматривают фильм, когда на улице уже начинает темнеть. Потом подруга собирается домой. Обнимает маму Антона, его самого, уходит. Виктория дает подзатыльник сыну за то, что он «отпустил девочку одну бежать до дома по темноте», качает головой. Аргумент, что Настя сама отказалась от провожаний — идти всего через два двора — не срабатывает, и парень выслушивает еще несколько неагрессивных упреков, после чего идет к себе в комнату. Включает наушники, музыку, открывает тетради. Домашку делать совсем влом, но надо себя заставить, Шастун знает: если не сможет сейчас, то забьет и потом, а последний год школы вязнуть в тройках не хочется. Позже думает. В этот раз о Насте. О ее искренности, о том, как она добра к нему. Как они вообще так долго общаются и что дружба между мужчиной и женщиной, однозначно, существует. Как в прошлом году из своего родного русого она покрасилась в красный, глубокий оттенок, какой-то случайной марки крем-краски. Антон ее красил. Было весело, особенно когда оказалось, что он нифига не колорист, а всего-навсего криворукий школьник (кто бы мог подумать?), поэтому им еще час пришлось дожидаться родителей Шастуна, чтобы мама помогла докрасить подругу. И ведь цвет ей действительно идет. Прям въелся в ее образ, как будто ее волосы всегда были такими. Прикольно. Ближе к ночи — очередной пост. Помогает не сойти с ума и не погрязнуть в учебной рутине. Пишет:

«О незаменимых, но незаметных»

Иногда ты настолько зациклен, что не видишь ничего вокруг. Растворяешься.

Твои серые будни скрашивает только одна вещь. Или человек. Это не важно.

И становится необычайно больно потерять это.

Тогда ты вспоминаешь о нем.

О том, кто всегда рядом. Был и будет. Всегда поддержит и поможет, обнимет вместо осуждения и улыбнется, взяв тебя за руку.

Спасибо.

Настя ничего не пишет — наверное, уже засыпает. Только первой читает пост, вероятно, ставит огонек, и оставляет комментарий: «Спасибо». Антон улыбается.