Ускользающее солнце

˖.✦.˖

Говорят, перед смертью жизнь проносится перед глазами. Но когда умирает кто-то, кого ты любишь больше себя, перед глазами проносится лишь один-единственный кадр. Тот, с которого всё началось. И ты понимаешь: этот кадр был началом твоего конца.

˖.✦.˖

Дождь в Токио пах бензином и сыростью. Ран Хайтани ненавидел этот запах каждой клеткой своего существа и искренне не понимал того безумца, что находил в нём романтику. Мужчина сидел на заднем сиденье автомобиля, рассеянно глядя на потоки воды, стекающие по тонированному стеклу, чувствуя, как внутри всё сжимается от глухого, почти животного раздражения. Собрание Бонтен затянулось. Харучиё, со своей вечной манерой испытывать чужое терпение, словно нарочно держал их до последнего, переливая из пустого в порожнее, пока первые тяжелые капли не забарабанили по крыше небоскрёба. — Давай быстрее, — бросил Ран водителю, даже не глядя на него. Хайтани прикрыл глаза, но легче не стало. Звук дождя, барабанящего по крыше, пробирал до костей, заставляя проваливаться в липкую бездну воспоминаний. Монотонный ритм капель был похож на удары метронома, отсчитывающего секунды чужой, ненужной ему жизни. Перед внутренним взором всплывал закоулок грязного района, где воняло мусором и мочой, картонная коробка, которая размокала под ливнем, превращаясь в бурую кашу, и две пары детских глаз, смотрящих на мир сквозь эту мокрую дыру. Он и Риндо — брошенные, никому не нужные, забытые богами и людьми. Братья жались друг к другу, пытаясь спрятаться под жалким куском картона, который не спасал ни от холода, ни от презрения проходящих мимо взрослых, брезгливо поджимавших губы. Дождь всегда возвращал его в то время, когда он впервые понял: миру плевать с высокой колокольни на проблемы окружающих. Машина плавно катила по пустым улицам. Свет фар выхватывал из темноты мокрый асфальт и редких прохожих, спешащих в укрытия. Ран уже предвкушал, как окажется в квартире, нальет виски, включит музыку и зашторит окна, чтобы не слышать и не видеть этой проклятой воды. Но судьба, жестокая и насмешливая режиссерка, уже сменила декорации, не спросив его позволения. Именно в это мгновение что-то заставило его повернуть голову к противоположному окну. Это было мимолетное движение на тротуаре, какое-то смазанное пятно света и тени, которое, стоило ему сфокусировать взгляд, вылилось в четкий силуэт девушки. Она стояла на коленях прямо в луже у стены какого-то старого магазинчика, свет от витрин которого падал на её согбенную спину, делая фигуру почти прозрачной. В руках незнакомка держала зонт, но, вместо того чтобы укрыться сама, склонила его вперед, заслоняя им что-то на земле, чего Хайтани из-за угла здания разглядеть не удалось. Водитель, повинуясь приказу, отданному ранее, прибавил скорость, отчего фигура, как и всё остальное, начало стремительно удаляться, приобретая размытую нечёткость. — Останови машину, — голос Рана прозвучал отрывисто, словно выстрел, перекрывая шум дождя. — Но господин Хайтани, мы почти у развязки… — Я сказал: останови машину! — требовательнее произнёс мужчина, что уже было нехорошим знаком для шофёра. Хайтани сам не понял, зачем сказал это. Инстинкт? Глупость? Будто кто-то невидимый дернул за ниточку, управляющую его волей, заставляя действовать вопреки логике. Он мог бы проехать мимо, забыть увиденное через секунду, а потом утопить этот вечер в алкоголе, вытравив странное наваждение, но вместо этого мужчина уже открывал дверцу, выходя под ледяные струи. Дождь ударил по лицу, по волосам, моментально промочил дорогой пиджак до нитки и испортил причёску. Вода потекла за шиворот, вызывая приступ брезгливости и злости на самого себя. Ран быстрым шагом преодолел расстояние до девушки, уже ненавидя себя за эту сентиментальную выходку. Он остановился за её спиной, мрачный, как грозовая туча. Девушка сперва не обернулась. Её худые и острые плечи едва заметно подрагивали от холода, мокрая толстовка прилипла к телу, но зонт она держала крепко, укрывая потрепанную картонную коробку, в которой копошились три крошечных, мокрых комочка шерсти. Трое совсем слепых, жалобно пищащих котят тыкались мордочками друг в друга в поисках материнского тепла, которого здесь не было. — Если я уйду, они заболеют и умрут, — произнесла она, не поворачивая головы, будто обращаясь не к нему, а в пустоту перед собой. — Если не от холода, то от голода. Если не от голода, то их растерзают собаки. Ран молчал, глядя на эту абсурдную картину: промокшая насквозь незнакомка, жалкий кусок картона, который размокал точно так же, как много лет назад с беззащитными существа внутри. В груди что-то предательски ёкнуло и болезненно сжалось, словно осколок прошлого пронзил броню, которую он выстраивал десятилетиями. — Ран, — сказал он хрипло, сам не зная, зачем представляется первым. Его имя прозвучало чуждо в шуме дождя. — Меня зовут Ран Хайтани. Девушка наконец обернулась и мир на секунду замер. С капюшона её легкой толстовки текли ручьи, с мокрых ресниц срывались капли не то слёз, не то дождя, но глаза… Глаза были цвета морской волны и в них светилась такая отчаянная, щемящая решимость, что Ран на мгновение забыл, как дышать. В этих глазах не было ни грамма страха перед ним, чье имя шепотом произносили в криминальных сводках, боясь навлечь беду. — Мана, — ответила она, спокойно выдержав его тяжелый взгляд. — Просто Мана. В её имени слышался шелест бесконечного и свободного моря. Не став больше раздумывать, словно подчиняясь чему-то необъяснимому, Ран наклонился и подхватил промокшую коробку. Картон предательски прогнулся, но выдержал, явив ему три дрожащих комочка. Котята были ему совершенно не нужны: он не любил животных, не любил слабость и сантименты, но в голове даже не возникло мысли выбросить эту коробку обратно на холодный асфальт. Это было бы сродни тому, чтобы выбросить самого себя, того маленького Рана, который когда-то точно так же прятался под картонкой, надеясь на чудо. — Садись в машину, — бросил он, кивая на черный Майбах. — Подброшу. Она заколебалась лишь на секунду, глядя ему прямо в глаза. Впервые за бесконечно долгое время Ран увидел не страх перед членом опаснейшей группировки, не заискивающее подобострастие или расчётливый интерес, а простое, обезоруживающее человеческое доверие. Девушка кивнула и, поёжившись, поднялась с колен.

˖.✦.˖ Когда лёд встречается с пламенем, кто-то должен растаять первым. Я думал, что этим кем-то будешь ты, но твое тепло оказалось лишь лихорадкой, что сжигает изнутри, не оставляя даже пепла.

˖.✦.˖

— Ты втрескался, — заявил Риндо, застав брата за разглядыванием фотографии в телефоне. Снимок был простым: Мана, улыбаясь, держала одного из спасенных котят, а на её плече красовалось размытое пятно в форме кошачьей лапки от муки. — Я не могу в это поверить… Ты. Втрескался. Чтобы старший Хайтани ухлёстывал за какой-то девчонкой, у которой за спиной, кроме доброты и смазливой внешности, вообще ничего нет? Да снег выпадет в июле! Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? — Заткнись, — беззлобно отозвался Ран, блокируя телефон и убирая его в карман пиджака. — Ты сейчас серьёзно? — отпив кофе и закинув ногу на ногу, Риндо скептически поднял бровь. — Аники, я знаю тебя всю свою сознательную жизнь и у тебя никогда не было других вариантов, кроме как интрижек на одну ночь, опасных связей и всепоглощающей скуки. А тут… — младший Хайтани покачал головой, подбирая слова, — …ты смотришь на неё так, будто она — грёбаное солнце, а ты — слепой, чудом обрётший зрение. Ран лишь лениво отмахнулся, но в груди что-то непривычно теплилось, разрастаясь с каждым днём. Да, именно солнце. Она была его солнцем — тёплым, живым и невыносимо ярким. Ран, всю жизнь проживший в замёрзшей темноте, тянулся к ней, как первый росток тянется к свету, не боясь сгореть. Она освещала те закоулки его души, о существовании которых он и сам не подозревал. Действительно, снег выпал. Пусть не в июле, а в декабре, когда город накрыло рекордными снегопадами впервые на памяти старшего Хайтани, но факт оставался фактом — пророчество сбылось. Ран звонил ей каждую ночь, с нетерпением жаждал её тёплых прикосновений к своему лицу и замирал, слыша её мелодичный голос в трубке. Мана оказалась совсем не такой, как люди их круга. За её спиной не было ни денег, ни влиятельных родителей, ни грязных тайн. Только исключительная, порой граничащая с глупостью доброта и стальной стержень внутри. Девушка работала в маленькой семейной пекарне на окраине, пахла ванилью и свежим хлебом, читала старые потрепанные книги и без тени страха смотрела в глаза тому, от кого содрогались целые преступные синдикаты. Их первое свидание было в той самой пекарне. Ран, в своем неизменном брендовом костюме, казался чужеродным элементом среди простых столов и кружевных салфеток. Он не пил дешевый кофе, презирая саму мысль об этом, но Мана с такой искренней, сияющей радостью поставила перед ним исходящую паром чашку, что он сделал глоток. Кофе оказался горьким, но её улыбка перебила горечь, сделав его слаще любого десерта. Девушка учила его видеть красоту в мелочах. В том, как утренний свет падает на прилавок с круассанами, заставляя золотиться хрустящую корочку; как смешно фыркает уличный кот, которого они вместе подкармливали за пекарней, смешно дергая усами. Ран, привыкший видеть мир в тёмный оттенках, вдруг начал различать полутона и мир, к его собственному удивлению, оказался пугающе разноцветным. Однажды Ран показал Мане и свой, что вышло случайно. Девушку тогда чуть не сбила машина конкурентов, охотившихся за Хайтани. В ответ Ран, не раздумывая, разнес в щепки целый подпольный клуб, служивший им штабом. В ту ночь он впервые орал… Орал на неё, тряся за плечи, требуя не выходить из дома поздно ночью, не ходить одной, слушаться его, черт возьми. А она стояла, прижавшись спиной к стене и смотрела на него расширенными от ужаса глазами, но когда он замолчал, захлебнувшись собственной яростью, она тихо, нетвердыми шагами подошла и просто обняла его, прижавшись щекой к груди, где бешено, на разрыв, колотилось сердце. — Ты испугался за меня, — прошептала она, скорее утверждая, чем спрашивая. — Прости, я не подумала. Ран, который за свои двадцать восемь лет ни разу и ни перед кем не извинялся, уткнулся лицом в её влажные от дождя волосы и выдохнул всего одно слово, которое стоило ему невероятных усилий: — Прости… Год пролетел как одно мгновение, наполненное светом. Он купил им квартиру с панорамным видом на залив. Котята, спасенные в тот дождливый вечер, превратились в трех наглых, сытых зверей, которые обожали Рана, спя на его подушке, несмотря на его напускное безразличие и ворчание. Риндо, видя, как старший брат, главный гедонист и нигилист Бонтен, сидит на полу и, скрестив ноги, играет с рыжим котом пучком перьев, лишь качал головой, повторяя свою коронную фразу про снег в июле. Снег и правда шел за окном, укрывая город белым саваном, предвещая скорую, слишком суровую зиму.

˖.✦.˖ Бог забирает лучших. Мы утешаем себя этой ложью, пытаясь найти хоть какой-то смысл в бессмысленной жестокости небес. Но, стоя над пропастью её боли, я понял: Бога нет. Есть только холодный и равнодушный хаос, который пожирает самых светлых, обрекая остальных на вечную тьму.

˖.✦.˖

Болезнь подкралась незаметно, словно искусный вор, что крадет драгоценности из незапертой шкатулки, пока хозяева спят. Сначала Мана стала быстрее уставать. Ран заметил это, когда она, всегда встречавшая его с работы, уснула на диване, свернувшись калачиком, не дождавшись его возвращения. Под глазами возлюбленной залегли тени, которые больше не исчезали после выходных. Следом от малейшего, почти невесомого прикосновения на её фарфоровой коже начали появляться уродливые фиолетовые пятна. Однажды утром Ран увидел кровь на её подушке. Оказалось, началось носовое кровотечение, которое не останавливалось почти час, заливая алым раковину ванной.

Внутри у него всё оборвалось, рухнув в ледяную бездну, из которой тянуло могильным холодом. Ран повез её в лучшую частную клинику, заплатил за консультации лучших профессоров, за исследования, которые делали в лучших лабораториях, не жалея ни йены. Диагноз прозвучал как приговор, оглушающий своей неотвратимостью. Апластическая анемия в тяжелой, прогрессирующей форме. Костный мозг, источник жизни, умирал, отказываясь производить новые клетки крови. Врачи, по мнению Рана, лили много ненужной воды, использовали сложные, пустые термины, но Ран слышал только одно: «Мы не можем её вылечить. Время упущено». — Пересадка костного мозга? — предложил Хайтани. — Я достану донора, назовите цену, — побелевшие костяшки пальцев, сжимающих подлокотник кресла, выдавали его состояние. — Господин Хайтани, мы искали донора по всем международным базам. Совместимость практически нулевая, а её организм слишком ослаблен, чтобы ждать и слишком ослаблен, чтобы перенести химиотерапию. Болезнь прогрессирует быстрее любых прогнозов. Мы можем лишь… облегчить процесс. Ран вышел из кабинета, с трудом сдерживая желание разнести всё в радиусе пяти метров, крушить стены и ломать аппаратуру. В коридоре, стоя у окна, его ждала Мана. На ней был бежевый кардиган, слишком большой для её похудевших плеч. Девушка смотрела на улицу, где ветер гонял опавшие листья, но, услышав приближающиеся шаги, тут же обернулась. — Я знаю, Ран, — тихо произнесла она. В её глазах цвета морской волны не было ни капли страха, только глубокая, всепонимающая печаль. Он подошел, сгреб её в охапку так сильно, что она тихо пискнула, но жаловаться не стала — её отвлекли дрожащие плечи мужчины. — Я достану лекарство! Достану донора, даже если для этого придется перерыть весь этот проклятый мир и поставить его на колени, — шептал он, сжимая ткань её кардигана, как спасательный круг. — Не надо, Ран… Просто побудь со мной. Останься со мной, — гладя мужчину по волосам, так же тихо попросила она. Страдания не заставили себя долго ждать. Ран, привыкший контролировать всё и вся, оказался совершенно беспомощен перед болезнью, пожирающей её изнутри. Мужчина наблюдал её муки каждую ночь и ничего, абсолютно ничего не мог с этим поделать. Сначала появилась слабость. Кожа стала цвета воска, а подъем по лестнице превратился в целое испытание. Стоило девушке подняться на несколько ступеней, как сердце начинало биться где-то в горле, мешая дышать. Ран носил её на руках из спальни в ванную, но с каждым днем Мана становилась всё легче, словно из неё по капле уходила сама жизнь. Она утекала сквозь пальцы, как песок, как вода, как последнее тепло летнего дня. Он перестал ездить на собрания, забросил дела Бонтен, оборвал все связи. Риндо прикрывал его перед Майки, понимая всё без слов и лишь молча кивая, когда встречал пустой, выжженный взгляд брата. Потом начались сильные кровотечения. Ран помнил тот леденящий ужас в собственных глазах, когда однажды утром увидел, как она сидит у зеркала, а по подбородку течет алая, густая струйка. Она пыталась почистить зубы… Всего лишь почистить зубы, а щетка стала алой откровии. — Ничего страшного, — прошептала она, увидев его побелевшее, искаженное ужасом отражение в зеркале. — Это не больно, правда. Но это было ужасно больно. Ему. Невыносимо, дико больно. Боль скручивала внутренности в тугой морской узел каждый раз, когда она морщилась от приступа тошноты после поддерживающих лекарств. Когда по ночам поднималась температура и она металась в бреду, зовя покойную маму. Ран, который никогда не плакал, даже когда они с Риндо умирали от голода и холода в детстве, сейчас сидел на кафельном полу ванной и беззвучно выл, кусая руку до крови, чтобы не разбудить её своим отчаянием. Он проклинал небеса, проклинал своё бессилие. Его власть, деньги, сила — всё превратилось в прах, в пыль под ногами. Он не мог купить ей новую кровь, не мог приказать её телу жить. Впервые в жизни Ран Хайтани не мог ничего. Наступил ноябрь. Мана уже не вставала с постели. Девушка лежала на белоснежных простынях, похожая на хрупкий осенний лист, готовый сорваться от малейшего дуновения ветра. Окно в их спальне выходило на запад и каждый вечер комната наполнялась золотисто-багровым, прощальным светом. — Ран, — позвала она однажды, когда солнце уже клонилось к горизонту, обещая миру скорую тьму, — отвези меня к морю. — Это убьет тебя, — хрипло ответил он, поднимая воспаленные глаза. Дорога, холодный ноябрьский воздух, ветер с моря, пронизывающий до костей — всё это было смертным приговором для её нулевого, отсутствующего иммунитета. — Я всё равно умираю, — Мана впервые произнесла это вслух. Слова прозвенели в тишине, как разбившаяся хрустальная ваза. — Я хочу увидеть самый красивый закат. Говорят, в ноябре они самые волшебные. И Ран, который никогда и никому не подчинялся, сломался под этой тихой мольбой. Как можно отказать солнцу в праве взглянуть на мир в последний раз?

˖.✦.˖

Есть боль, которая выжигает слезы ещё до того, как они родятся. Когда ты понимаешь, что это — последний раз. И ты отдал бы всё, чтобы поменяться с ней местами, но законы мироздания глухи к мольбам грешников.

˖.✦.˖

Машина мчалась сквозь предзакатные сумерки, разрезая пространство черной стрелой. Ран гнал так, будто пытался обогнать саму смерть, оторваться от её костлявой хватки. Мана полулежала на переднем сиденье, укутанная в пледы и его свитера, бледная, как морская пена. Её рука лежала в его руке, тонкая и почти прозрачная, испещренная синими прожилками вен. Он чувствовал, как под кожей бьется её частый, слабый, словно крылья умирающей бабочки, пульс. Они приехали на пустой, безлюдный пляж. Ноябрьское море было холодным и серым, словно застывшая сталь, но небо… Небо пылало, словно сам Бог, разгневанный её болезнью, разорвал себе грудь и облил горизонт своей кровью. Оранжевый перетекал в алый, алый — в пурпур, а у самой линии воды небо светилось нежно-розовым, смешиваясь с глубокой синевой наступающей ночи. Это было апофеозом красоты и боли, идеальным прощанием… Ран вытащил её из машины, закутав в меха поверх пледов, двинувшись к самой кромке воды, где песок был твердым и темным от влаги. Вокруг не было ни души, только крики чаек, шум прибоя и этот всепоглощающий, ускользающий свет. Мир сузился до этого крошечного клочка земли, до ударов его сердца, которые он считал, боясь, что следующего уже не будет. — Поставь меня, — попросила она. — Я хочу стоять. Он осторожно опустил её на ноги, продолжая придерживать за талию, чувствуя, как она дрожит. Мана оперлась на него всем своим невесомым телом, как сломанный цветок, поднимая лицо к уходящему солнцу. Закат мгновенно окрасил её бледные, почти серые щеки в теплые тона, на краткий миг стерев печать болезни. В её глазах отразилось всё пламя мира. — Как красиво, Ран… — счастливо выдохнула она. — Посмотри… Солнце уходит, но оставляет нам такие краски, словно говорит: «Не плачьте, я ещё вернусь», — но Ран не смотрел на солнце. Этот пылающий диск, погружающийся в воду, был ему неинтересен. Он смотрел только на неё, стараясь запомнить каждую черточку этого лица, каждую ресничку, каждую складочку на губах. Ком в горле душил его, не давая говорить, не давая дышать. — Мне холодно, — прошептала она вдруг, хотя стояла в меху. Это был холод изнутри, холод уходящей жизни. Ран обхватил её обеими руками, прижимая к себе, пытаясь согреть, отдать всё своё тепло без остатка. — Я люблю тебя, — произнес он надтреснутым, будто чужим голосом. — Слышишь, принцесса? Я люблю тебя. Ты не имеешь права уходить. Ты слышишь? Не имеешь! Мана улыбнулась. Это была самая светлая, самая грустная улыбка в его жизни, от которой сердце разорвалось на части. Она подняла дрожащую, почти непослушную руку и коснулась его татуированной шеи, проведя ледяными пальцами по линии подбородка. — Ты с самого детства был злым, ледяным дождём, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза, — а я пыталась стать твоим зонтом. Но, к сожалению, часто зонты ломаются под натиском сильного ветра… Спасибо тебе, Ран. Спасибо за всё. Солнце коснулось линии горизонта. Небо взорвалось последней, самой яркой вспышкой, словно прощальный аккорд. Алое смешалось с золотом и мир, на мгновение, застыл. Её рука упала безвольно, как подкошенный стебель. Тяжесть в его объятиях стала другой — так весомо лишь безжизненное тело. Мана стала тяжелее, словно душа, покидая её, оставила ему лишь свинцовую, холодную оболочку. — Мана? — позвал тихо Ран, холодея. — Мана, открой глаза… Принцесса?! — его крик разнесся над пустым пляжем, разбиваясь о равнодушные скалы. В нём не было ничего человеческого. Это был вой раненого зверя, потерявшего свою пару и навсегда обречённого на одиночество.

˖.✦.˖

Говорят, что самые красивые закаты видят те, кто потерял способность видеть рассвет. Ран Хайтани больше никогда не видел рассветов. Он жил в вечных сумерках, где самое прекрасное солнце навсегда окрасило небо в цвета трагичного прощания, оставив его одного на пустом берегу памяти, где каждая волна шепчет её имя, а каждый закат напоминает о любви, ставшей бесконечной погоней за ускользающим светом. Он стал тенью, привязанной к месту, где свет погас, обреченный вечно искать её отражение в багрянце умирающего дня.

˖.✦.˖

Каждую осень, из года в год, когда солнце опускается к воде, окрашивая небо в цвета трагичного прощания, он приезжает на этот пустой берег, садится на холодный песок и, не мигая, смотрит на закат, чтобы снова и снова, пусть на краткий, мучительно прекрасный миг, увидеть в агонии умирающего дня отражение её последней улыбки. И в эти секунды ему кажется, что она стоит рядом и шепчет ему на ухо шумом прибоя: «Не плачь, я еще вернусь».

The end