Все необходимое

Вспышка багрового света, пробившегося сквозь щели тяжелой железной двери, заставила Майтимо резко дернуться. Спину и плечи мгновенно прошила привычная, ослепляющая боль, возвращая его из плена грез в суровую и леденящую реальность. Вокруг были лишь сырые, пахнущие ржавчиной и запекшейся кровью стены нижних пыточных чертогов Ангбанда, где от него уже которую неделю тщетно пытались добиться отречения и выдачи военных тайн нолдор. Кандалы на вывернутых суставах держали крепко, напоминая, что никакого побега не было. — Значит, приснилось, — хрипло, едва разжимая сохнущие губы, прошептал Майтимо в пустую темноту каземата. — И приснится же такое... Наутро тяжелые запоры заскрежетали, и в пыточную залу вошел сам Первый Помощник Врага. Гортхаур, как всегда в эти дни, выглядел вальяжным, безупречно лощеным и уверенным в своем абсолютном превосходстве, словно опасный клинок под шелком. Он не спеша приблизился к дыбе, готовый начать очередной круг изнурительного допроса, но Майтимо не дал ему произнести ни слова. Пленник медленно поднял голову, и в его измученных глазах внезапно блеснул такой яростный, торжествующий огонь, что палач невольно замер. — А если я Морготу скажу, что ты пытался задержать балрогов, чтобы его паучиха съела? — прямо с дыбы выдал Майтимо, и его окровавленные губы растянулись в безумной усмешке. Настоящий Гортхаур аж шарахнулся назад, едва не задев плечом стойку с орудиями пыток. Его безупречная маска высокомерия на мгновение треснула, обнажив дикий, животный испуг, который он тут же попытался скрыть за грозным окриком. — Да ты! Да я! Я верен Владыке! — гневно зашипел Майа, хотя его ментальное присутствие в этот миг испуганно дрогнуло, выдавая колоссальное внутреннее замешательство. — Ну да, — еще тише, но с убийственной уверенностью продолжил Майтимо, наслаждаясь каждым мгновением этой внезапной смены ролей. — И с Готмогом ночи не проводишь, чтобы он тебя не выдал. Гортхаур застыл на месте, полностью офигевший от услышанного. — Да кто из нас искаженец после этого... — ошарашенно пробормотал Майа, нервно оглядываясь на запертую дверь, словно боясь, что стены крепости могут его услышать. — Ты как до такого вообще додумался?! Майтимо лишь горько усмехнулся, превозмогая тянущую боль в плечах, и посмотрел палачу прямо в глаза с леденящим душу спокойствием. — Ты просто представь, что Владыка станет проверять мои слова, — негромко произнес эльф, и в его голосе зазвучала пугающая, пророческая сила. — Окажешься на моем месте, если не хуже. Поверь моему опыту, приятного мало. Так что давай договариваться, Гортхаур. Договориться в этих стенах было невозможно по самой природе Ангбанда, где воздух был отравлен подозрением, а у стен имелись тысячи бдительных ушей. Орочьи надсмотрщики и мелкие духи, вечно шпионящие друг за другом ради милости Хозяина, донесли куда следует быстрее, чем Гортхаур успел принять решение или убрать свидетелей. Ответ Врага был скорым, слепым и беспощадным в своей паранойе. Тяжелые железные кованые двери пыточной залы с грохотом распахнулись, но вошел не очередной палач, а личная гвардия Моргота под предводительством черных орков. Гортхаур угодил на соседнюю дыбу, прочно прикованный тяжелыми цепями всего в нескольких шагах от Майтимо. Картина изменилась до неузнаваемости: некогда грозный Майа висел, изломанный, потерявший свое обманчивое изящество, а палачи из числа подручных Готмога с глухим упоением выбивали из него признание. Ирония судьбы заключалась в том, что из Гортхаура с корнем вырывали то, чего на самом деле он никогда не делал и даже не замышлял в своей реальной жизни. — Говори! Как ты собирался призвать тварь из пустоши?! — с тяжелым хрустом опускался кнут на израненные плечи Майа, заставляя его дух содрогаться. — Кому ты передавал весть в Ламмот?! Гортхаур только хрипел, выплевывая темную кровь, и сквозь муку бросал на соседнюю дыбу полные дикой, безумной ненависти взгляды. Майтимо висел рядом, безмолвно наблюдая за этой жуткой, абсурдной сценой. Его безумный сон, превратившийся в открытый шантаж, породил настоящую, осязаемую реальность, в которой архитектор Ангбанда теперь сам превратился в беспомощную жертву пыточного механизма. * * * Крики орочьих палачей и свист тяжелых плетей наконец затихли, когда надсмотрщики ушли менять раскаленные щипцы. В наступившей сырой тишине пыточной залы, сквозь тяжелое, рваное дыхание, Майтимо внезапно ощутил резкий, судорожный толчок в своем сознании. Это был Гортхаур. Лишенный возможности говорить разбитыми губами, он отчаянно и мысленно пытался обратиться к своему соседу, пробивая ментальное пространство остатками угасающей силы. — Проклятый нолдо... — в раскаленной голове Майтимо раздался прерывистый, дрожащий от дикой боли шепот Майа. — Зачем... зачем ты это сделал? Откуда ты узнал про Ламмот? Откуда узнал про Готмога? Ты погубил меня ради забавы... Скажи им, что ты все соврал! Скажи Владыке! Майтимо медленно повернул голову на железном штыре, превозмогая собственную изнуряющую муку. На его искусанных, окровавленных губах снова заиграла слабая, но невыносимо горькая и торжествующая усмешка. Он посмотрел прямо в измученные, полные безумного страха глаза бывшего Первого Помощника и мысленно, со всем возможным леденящим спокойствием, только посмеялся над ним в ответ. — Мне сон приснился, Гортхаур, — тихо, но отчетливо передал Майтимо, и этот мысленный смех отозвался в сознании Майа новой вспышкой отчаяния. — Всего лишь сон. И ничего кроме. Я просто пересказал тебе то, что увидел ночью. А ты так испугался, что подставил себя сам. Твой собственный страх привел тебя на эту дыбу, архитектор Ангбанда. Гортхаур внутри осанвэ задохнулся от ярости и бессилия, понимая всю кошмарную, абсурдную глубину своего падения. Он угодил в пыточную петлю из-за обычного ночного кошмара эльфийского пленника, который его параноидальный Владыка принял за чистую монету. * * * Холодный ветер Тангородрима встретил их обоих одинаково безжалостным, леденящим ревом. Железные венечные скалы крепости теперь держали не одного, а двух пленников. Мелькор не пощадил своего бывшего любимца: перед тем как вывесить Майрона на соседний утес, Владыка лично, методично и жестоко выпил из него всю силу до самой последней капли, оставив Майа в слабом, кровоточащем и смертном фана. Гортхаур висел, едва удерживая уплывающее сознание, бледный, лишенный былой искры первозданного огня, полностью раздавленный своим внезапным падением на самое дно. Однако на соседней скале Майтимо, вопреки страшной боли в вывернутом плече, чувствовал странный, лихорадочный прилив уверенности. Спасибо тому самому безумному, пророческому сну — теперь принц нолдор в мельчайших деталях знал, что именно нужно делать. Он не собирался покорно ждать смерти или угасать на этом ветру. Майтимо медленно, превозмогая сопротивление суставов, подтянул свободную левую руку к лицу и коснулся губами замерзшей кожи на мизинце. Его зубы с хрустом сжались на плоти, начиная мучительный, но четко спланированный процесс освобождения. Майрон смотрел на соседа безумными, округлившимися от ужаса глазами, в которых больше не осталось и следа былой майарской спеси. Израненный, лишенный силы и распятый на ржавом штыре, он выглядел жалко на фоне леденящих черных пиков. Наблюдая, как принц нолдор методично, дюйм за дюймом, освобождает зубами собственную кость от сухожилий, Майа судорожно сглотнул подступившую к горлу темную кровь. — Ты что, уже... как Унго? — хрипло, срываясь на испуганный свистящий шепот, выдавил из себя Гортхаур через силу. — Она, говорят, под конец от голода собственные лапы ела... Ты с ума сошел, эльф? Что ты творишь?! Майтимо даже не повернул головы, продолжая аккуратно слизывать каждую багровую каплю, выступающую на изуродованной левой руке. Боль, чистая и острая, как валинорский хрусталь, выжигала из его сознания остатки многолетней ангбандской вялости. Он действовал с пугающей, расчетливой точностью ремесленника, в точности повторяя шаги из своего кошмарного сновидения. Пленник на мгновение разжал окровавленные челюсти, обнажая обточенный, тускло заблестевший на ветру обрубок мизинца, и бросил на соседний утес короткий, леденящий взгляд. — Заткнись, Майрон, — тихо, но с убийственной уверенностью вычеканил Майтимо, и его голос прозвучал сильнее рева тангородримской метели. — И смотри внимательно. Если хочешь выжить — запоминай каждое мое движение. Гортхаур замер, не смея больше издать ни звука. Смертный страх пополам с безумной, затеплившейся на самом дне его угасающего духа надеждой заставил его неотрывно впиться глазами в искалеченную фигуру нолдо. Он смотрел, как Майтимо, прижав костяное лезвие к бедру, сделал первый точный надрез, начиная кроить собственную шкуру на прочные ремни для спуска. * * * Холодный ветер Тангородрима продолжал свистеть в ущельях, но теперь оба железных наручника более не удерживали запястий пленников. Майтимо и Гортхаур висели на шатких ременных опорах, бережно удерживая равновесие на страшных, сотворенных из собственной кожи канатах. Лица обоих были бледны, а тела покрылись сухой, темной коркой, останавливающей кровотечение. Майтимо, здоровой левой рукой придерживая страховочную петлю, задумчиво прикинул расстояние до чернеющего далеко внизу подножия, а затем перевел взгляд на соседа. Гортхаур висел довольно близко, на соседнем выступе скалы. — Если мы сделаем один ремень на двоих, нам придется вырезать из себя вдвое меньше кусков, — негромко произнес Майтимо, и его голос, сорванный ледяной метелью, прозвучал пугающе буднично. Гортхаур, обессиленный и лишенный своей майарской мощи, лишь судорожно кивнул, признавая эту жуткую, но неоспоримую математику выживания. * * * Сначала Майрон долго ловил брошенный ему Майтимо кусок кожаного каната, потом они тянули этот канат, чтоб сблизиться и дальше действовать сообща. Помогая друг другу уцелевшими пальцами и зубами, превозмогая вспышки адской боли, они связали свои лоскуты в единую, прочную плеть. Спуск по этому ремню из их общей кожи оказался долгим и беззвучным, скрепив их уродливым, багровым союзом еще до того, как ноги коснулись серого пепла равнины Анфауглит. У самого подножия им пришлось затаиться: для побега требовались одежда, припасы и обувь. Орков-дозорных из ближнего поста они переловили вдвоем, действуя слаженно, словно два опытных хищника, делящих одну территорию. Но когда пришло время восстанавливать силы, для Майтимо наступил самый страшный момент. Ему пришлось пить орочью кровь. На этот раз внутри его разума не было чужой сущности, которая могла бы перехватить управление телом и заглушить чувства. Майтимо действовал сам, опираясь лишь на память из своего безумного сна. Но если в сновидении эта влага казалась блаженным, согревающим целительным бульоном, то наяву сырая орочья кровь оказалась на вкус отвратительной, горькой и пахнущей гнилью. Эльф судорожно сжал челюсти, его горло перехватило спазмом, и он с огромным трудом заставил себя не блевануть, давясь каждым глотком ради возвращения сил. Гортхаур, сидевший на корточках рядом и ловко стягивавший с трупа сапоги, замер и посмотрел на принца нолдор в глубочайшем, неподдельном шоке. — Да ты ж полнейшая темная тварь, эльф, — искренне, с налетом мрачного восхищения прошептал Майа, разглядывая испачканное лицо нолдо. — И какой смысл был так долго отказывать Владыке, если ты сейчас творишь такое? Майтимо вытер окровавленные губы и жестко посмотрел на бывшего палача. — Смысл в том, что каким бы я ни был, а мной не будут помыкать ни он, ни Валар, — отчеканил он. — А вот ты в том сне, взбунтовавшийся, нравился мне больше, чем тот верный морготов раб, которого я так легко подставил наяву. После этих слов в глазах Горта загорелся опасный огонек. Гордость свергнутого помощника, которого Владыка только что лишил всей силы и швырнул на дыбу из-за чужого наговора, окончательно перевесила прежнюю преданность. — Да ты... да я! — вскинулся он, но тут же вся его ярость налилась глухой, тяжелой злостью и обидой на хозяина. — А Он...Гортхаур отвернулся, глядя в сторону черных пиков Тангородрима, и отчаянно, сквозь зубы процедил:— Жалко, что я его и правда паучихе скормить не додумался... * * * Они двигались по серой равнине Анфауглит, прячась среди камней и клубов ядовитого тумана. Примерно на пол-пути, среди зыбкого марева пепла, впереди показался одинокий силуэт, который быстро и целеустремленно шел со стороны южных гор. Это был Финдекано, пробиравшийся к Тангородриму в одиночку ради спасения друга. Финдекано замер, вглядываясь в две изможденные фигуры в грязных орочьих плащах. Когда он узнал Майтимо, его лицо побледнело от шока и облегчения, но взгляд тут же метнулся к спутнику брата. Рядом со старшим сыном Феанаро, тяжело опираясь на обломок скалы, стоял Гортхаур — лишенный былой силы, израненный, но узнаваемый. Финдекано мгновенно отшатнулся на несколько шагов, его рука сама собой рванулась к рукояти меча, а из груди вырвался потрясенный, яростный выкрик: — Маэдрос! Что это за тварь с тобой?! Зачем ты тащишь его за собой?! Майтимо медленно поднял левую руку, останавливая брата, и посмотрел на него тяжелым, спокойным взглядом человека, который уже перешагнул через край бездны. — Опусти клинок, Финьо, — хрипло, но отчетливо произнес он, кивая на хмурого Майа. — Наш враг — и его враг. Мы союзники. Временно. Финдекано все еще сжимал рукоять меча, не сводя дикого, подозрительного взгляда с понурого, лишенного сил Майа, но Майтимо лишь хрипло и горько усмехнулся. Впервые за долгие годы в его измученных глазах плясали искры настоящего, искреннего веселья. Он повернулся к побледневшему от злости и боли Гортхауру, который кутался в грязное орочье тряпье. — Ты ни в жизнь не докажешь бывшему хозяину, что способ освобождения придумал не ты, а я, — весело отчеканил Майтимо, и его окровавленные губы растянулись в торжествующей улыбке. — Мелькор уверен, что это твой гениальный бунт. И уж за такое тебя в Ангбанде не ждет ничего хорошего. В твоих интересах сдать нам Моргота. А еще, это же ты строил Ангбанд? Гортхаур замер, его плечи под орочьим плащом мелко задрожали от бессильной ярости. Он переводил взгляд с торжествующего лица Майтимо на обнаженный клинок Финдекано. — Строил, — со свистом выдохнул Гортхаур сквозь плотно сжатые зубы, и в его янтарных глазах снова полыхнул тот самый опасный, мстительный огонек. — Каждую стену, каждый вентиляционный штрек, каждую крысиную нору на нижних ярусах. Хрен с вами, нолдор. Если уж этот безумец решил, что я бунтовщик, я устрою ему такой бунт, какого эта Арда еще не видела. Финдекано медленно опустил меч, но его рука все еще продолжала подрагивать на эфесе от глубокого, леденящего душу потрясения. Он смотрел на Майтимо, поражаясь тому, как его названый брат, едва спустившись с проклятой скалы, сумел перевернуть саму суть ангабандской иерархии и превратить Первого Помощника Врага в личного проводника. Это был циничный, пугающий, но безупречно гениальный ход, который разом менял весь исход этой вековой войны. — Ты безумен, Маэдрос, — тихо, качая головой, произнес Финьо, но в его голосе уже не было прежнего страха, только мрачное, глубокое уважение к силе друга. — Но это сработает. Уходим отсюда скорее, пока Владыка не понял, куда именно уполз его лучший архитектор.