Come Through

Воздух в клубе стоял густой и липкий, как варенье, которое забыли на плите. Он обволакивал лёгкие, смешивая запахи вишнёвого кальяна – сладкого и приторного, с горчинкой табака на послевкусии – мужского одеколона с нотами кожи и мускуса, дешёвого попкорна из автомата у входа и того особенного, почти осязаемого возбуждения, которое бывает только в местах, где люди приходят забыться. Басы музыки пульсировали прямо в грудной клетке Оскара, заставляя сердце биться вразнобой, словно оно пыталось вырваться наружу. Он ненавидел такие места. Всегда ненавидел. Слишком много тел, слишком мало воздуха. Лазеры резали темноту, выхватывая то чье-то запрокинутое лицо, то мелькание рук над головой, то край стойки, на котором кто-то разбил бокал и теперь осколки сверкали, как рассыпанные звёзды. Оскар стоял у бара, рассеянно вращая в пальцах бокал с чем-то прозрачным и безалкогольным – содовый обман, который позволял делать вид, что он здесь по своей воле, на деле же друзья упросили, и он сдался, как сдавался всегда. Взгляд скользил по толпе равнодушно, задерживаясь на лицах не дольше, чем нужно, чтобы понять, что никто из них не интересен. А потом всё исчезло. Не то что бы свет погас – нет, свет горел, пульсировал, переливался всеми оттенками малинового и синего. Просто для Оскара вдруг перестало существовать всё, кроме одного человека. Как будто кто-то щёлкнул выключателем, и весь мир сжался до точки, до фигуры в центре зала. Он стоял в самом эпицентре, там, где пересекаются все лазеры, где вспышки стробоскопа вырывают из темноты то плечо, то профиль, то улыбку. И эта улыбка – боже, эта улыбка – была оружием массового поражения. Её рисовали бы на алтарных образах, если бы церковь позволяла поклоняться таким земным и грешным чудесам, её рисовали бы на полотнах эпохи Возрождения, когда хотели изобразить блаженство или тайну. А может, и то и другое вместе. Полные губы, чуть приоткрытые, выглядели так, будто созывали для совершения греха, и Пиастри не мог сопротивляться. Свет скользнул по его лицу, и он наконец смог разглядеть: каштановые кудри падали на лоб мягкими волнами, каждая завитая бабочкой. Они выглядели слишком мягкими, как будто он только что выбежал из моря, и ветер ещё не успел их высушить; скулы точеные, но при этом нежные, с едва заметным румянцем, который мог быть и игрой света, и настоящим пигментом; длинная шея, на которой пульсировала жилка в такт музыке; и ключицы, выступающие из-под расстёгнутой рубашки – две идеальные линии, к которым Оскар вдруг ощутил почти физическую потребность прикоснуться губами. А потом он увидел глаза. Зелёные. Нет, голубые. С искрами золота, как лес после дождя, когда солнце пробивается сквозь мокрые листья. Они сверкнули в полосе лазера, и Оскар понял, что утонул. Прямо здесь, даже не коснувшись этой воды. Он не помнил, когда успел поставить бокал на стойку. Не помнил, как отклеился от места, как ноги понесли его вперёд, сквозь толпу, которая теперь казалась прозрачной и невесомой – просто сборище теней на пути к источнику света. Кто-то задел его плечом, но Оскар ничего не чувствовал. Только притяжение этого магнита, который работал на частоте, невидимой для обычных людей, но такой оглушительной для него. Он двигался по инерции, как стрелка компаса, которая всегда знает, где север, только его севером был этот парень. И чем ближе он подходил, тем больше деталей открывалось: родинка около носа – крошечная, кофейная, приглашающая; ресницы длинные, тёмные, такие, о которых пишут в любовных романах, но никто никогда не видел вживую. Оскар остановился в двух шагах. Внутри всё дрожало, но на лице, он надеялся, читалось только спокойствие. Парень поднял взгляд медленно, с ленивой грацией сытого хищника. И в этом взгляде, поднятом снизу вверх, не было ни капли робости. Только легкое, едва уловимое веселье, как у кота, который знает, что рано или поздно ты придёшь гладить его сам, и не видит смысла торопить события. И тут... Новая искра. Запах. Господи, какой же от него шёл запах. Горький апельсин, пряная корица, тёплый мускус и что-то миндальное, острое. Этот запах ударил в голову сильнее любого алкоголя, заставив Оскара вдохнуть глубже, почти судорожно, как ныряльщик перед прыжком. — Ты очень близко, – сказал парень. Голос чуть хрипловатый, как будто он только что проснулся. В нём была нотка смеха, спрятанная глубоко в горле, и эта нота вибрировала, оседая где-то в позвоночнике Оскара тёплой дрожью. Он звучал громче музыки – или это у Оскара просто отказали уши, потому что всё его существо сосредоточилось на этих губах, которые двигались так соблазнительно и неспешно. — Ты очень красивый, – слова вырвались сами, и это даже не флирт – чистая констатация факта, такая же очевидная, как то, что после ночи наступает утро, а огонь обжигает. Он смотрел в эти зелёно-голубые глаза и не смог соврать, даже если бы очень хотел. Парень моргнул. Всего на секунду, но в этот момент Оскар успел заметить, как дрогнули его ресницы, словно крылья бабочки, которая устала летать и пыталась найти себе пристанище. И как на его щеках проступил румянец нежно-розового оттенка, который появляется только когда кто-то попадает в цель. — Красивое признание, – протянул он, и в его улыбке проскользнуло что-то заинтересованное. Уголки губ поднялись чуть выше с одной стороны, обнажая край ровных белых зубов. – А ты всегда такой прямолинейный? — Только когда теряю дар речи, – ответил Оскар, и его голос сел на последнем слоге, потому что парень вдруг облизнул губы – медленно, едва касаясь кончиком языка. Парень тихо рассмеялся и этот звук был похож на колокольчик, только глубокий, бархатный. Смеясь, он запрокинул голову, и свет упал на его шею, жидкий свет струился по его коже, как мёд по хлебу, делая её золотистой, почти прозрачной. Оскару захотелось коснуться губами этого места, провести языком по этой пульсирующей жилке, чувствовать, как чужое сердце бьётся у него на губах прямо сейчас, не спрашивая разрешения. Он не сделал этого, но желание осталось горячим, острым, как лезвие, врезавшееся в живот. — Ландо, – представился парень, протягивая узкую ладонь с аккуратными пальцами. Кожа на запястье тонкая, с голубыми венами, похожими на карту неизведанной страны. Оскар взял его руку. Ладонь оказалась тёплой, сухой, чуть шершавой на подушечках. Отпускать её не хотелось, и он сжал её сильнее, держал дольше, чем требовали приличия, но Ландо не отдёрнул. Только улыбнулся уголком рта, будто все понимал и был крайне заинтересован. А потом он шагнул вперёд. Расстояние между ними схлопнулось, как мыльный пузырь. Его пальцы легко легли на плечо Оскара, но в этой лёгкости скрывалась суровая мощь, которая давала понять, что он не спрашивал разрешения – он брал. — Танцуй со мной, – сказал Ландо, и его точно не приглашали. Скорее бросали вызов или устраивали проверку, чтобы посмотреть, насколько его новый знакомый смелый. Оскару осталось только кивнуть. Чужие руки обвили его шею, будто беря в плен. Бедро прижалось к его бедру, и Оскар чувствовал этот жар даже через одежду. Глаза смотрели в упор, не мигая, и в них танцевали отражения лазеров: зелёных, красных, синих. Музыка ударила новой волной. В треке пелось про то, как трудно дышать, когда любишь, и бас пульсировал где-то внизу живота, поднимаясь выше, к груди. Ландо двигался медленно, как будто время для него текло иначе, мешаясь с сиропом предвкушения и пленительной сладостью. Он вёл и дразнил, иногда отстранялся ровно настолько, чтобы Оскар потянулся за ним следом, и тут же возвращался, касаясь щекой его щеки, обжигая дыханием, шепча что-то бессмысленное и сладкое прямо в ухо. — Ты пахнешь грозой, – прошептал Ландо, и его губы почти коснулись мочки уха Оскара. – И солью. Ты что, пришёл прямо с пляжа? — Может быть, – выдохнул Оскар, хотя никакого моря не было. Но если Ландо сказал – значит, будет. Пальцы Ландо скользнули выше, в волосы на затылке Оскара, перебирая пряди, массируя кожу, дразня. Каждое прикосновение оставляло за собой огненный след, как будто кончики его пальцев были наэлектризованы. Оскар закрыл глаза, и в этой темноте он видел только цветные пятна, оставшиеся после стробоскопов, и лицо Ландо, которое выжглось на внутренней стороне век. — Ты дрожишь, – Ландо это всё же заметил, и в его голосе не было насмешки. Скорее удивление, смешанное с тихим торжеством. Оскар медленно выдохнул. — Знаешь, на кого ты похож? – хотелось уйти от ответа, а потому пришлось открыть глаза: нужно было снова видеть, этого хотелось. — На кого же? — На мага. Который заколдовал меня, не позволяя обращать свой взор на кого-то ещё, кроме тебя. Ландо замер. Его руки на шее Оскара чуть дрогнули. А потом его улыбка стала другой: не кокетливой или дразнящей, а почти уязвимой. Такие улыбки дарят только тогда, когда кто-то неожиданно попадает в самое сердце, в ту точку, которую ты прятал под броней. Глаза Ландо расширились, и в их глубине мелькнуло что-то испуганное и жадное одновременно – испуганное от того, что его раскусили, жадное от того, что ему хотелось, чтобы это повторяли снова и снова. — Ты странный, – сказал он, но его голос сел, стал ниже, интимнее. А руки на шее Оскара сжались чуть крепче, притягивая ближе, настолько близко, что их лбы почти соприкоснулись. – Мне это нравится. Музыка сменилась. Теперь это был не бас, а что-то более текучее, как вода, которая заливается в лёгкие. Стробоскопы погасли, оставив только редкие лазерные лучи, которые плавали по залу, как подводные течения. В этом полумраке лица стали ближе, казались интимнее. Ландо прижался всем своим горячим, податливым, пахнущим апельсином и потом телом. Его бедро скользнуло между ног Оскара, и пришлось подавить стон, закусив губу. Пальцы Ландо на затылке сжались, потянули за волосы – достаточно сильно, чтобы стало немного больно, и эта боль смешалась с удовольствием, превратившись в запретное наслаждение. Оскар больше не думал. Мысли отключились, как ненужный прибор, оставив только чувства: тепло чужого тела, которое горело через тонкую ткань рубашки, ритм чужого сердца, почему-то быстрый, как у колибри или у испуганного зверька; запах цитрусов и миндаля, который теперь навсегда въестся в его память, и он будет вдыхать его в толпе, на улице, во сне, везде, и никогда не найдёт источник, потому что источник – вот он, танцует с ним в этом липком, душном клубе; вкус чужого дыхания на своих губах – сладкий, чуть мятный, с ноткой чего-то горького, вероятно, после какого-то коктейля. Ландо наклонил голову, и его влажные кудри, завитые в тугие колечки, почти упали на глаза. Губы приоткрылись, и Оскар увидел кончик розового языка. — Поцелуй меня, – вдруг сказал Ландо. Оскар замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом забилось так часто, что он испугался – вдруг Ландо услышит этот бешеный стук, как совсем недавно сам Оскар чувствовал чужое сердце? — Прямо здесь? – спросил он, и его голос прозвучал хрипло. Почему-то охватило волнение, словно Оскар никогда до этого не целовался, что очевидно было неправдой. — Прямо здесь, – кивнул Ландо, – я хочу, чтобы все видели, что самый красивый парень в этом клубе уходит не один. Оскар наклонился медленно, давая себе время передумать, давая Ландо возможность отстраниться. Но он этого не делал – он ждал с приоткрытыми губами, прикрыв глаза. Поцелуй начался с касания. Губы встретились робко, неуверенно, как два человека, которые впервые оказались в темноте и ищут друг друга на ощупь. Губы Ландо оказались мягкими, горячими, чуть солёными от пота. Они пахли мятой и чем-то сладким, может, коктейлем, который он пил до этого. Оскар провёл по ним языком легко, пробуя на вкус, и Ландо выдохнул ему в рот. А потом неуверенность ушла, потому что губы Ландо раскрылись навстречу, и Оскар провалился внутрь – в тепло и этот вкус, который теперь стал его наркотиком. Его рука скользнула на талию Ландо и прижала его к себе так сильно, что между ними не осталось воздуха, только два сердца, которые колотились в унисон. Ландо тихо застонал, и этот звук заставил забыть, где они находятся. Клуб исчез, как и люди. Музыка превратилась в далёкий шум, как радио в соседней комнате. Остались только губы, язык, зубы, которые осторожно прикусили нижнюю губу Ландо, и ответный укус – острый и сладкий, обещающий погибель. Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, оба дрожали. Ландо выглядел растрёпанным, его кудри растрепались ещё сильнее, губы припухли и покраснели, на щеках горел яркий румянец. Он смотрел на Оскара так, будто видел впервые, и одновременно так, будто узнал после долгой разлуки. — Ну, – выдохнул он с придыханием, – теперь мне действительно стоит заколдовать и тебя, и всех остальных тоже, чтобы даже не думали смотреть в твою сторону. Оскар усмехнулся краем губ, не веря, что это происходит с ним. — Так пойдём отсюда, – сказал он, возвращаясь слова Ландо, которые тот бросил раньше. — Я хочу, чтобы все видели, что самый красивый парень здесь уходит не один. Ландо тут же взял его за руку. Просто сцепил их пальцы, и эта простая вещь вдруг оказалась интимнее любого поцелуя, потому что так не делают на один раз, когда хотят только переспать и расстаться на следующее утро – так делают только тогда, когда хотят не потерять друг друга в толпе, а потеряться друг в друге. Они вышли в прохладу ночи, и клубный воздух остался позади, хлопнув тяжёлой дверью. Улица встретила их настолько резкой тишиной, что заложило уши. Фонари горели жёлтым, мягким светом, разгоняя темноту. Где-то вдалеке сигналила машина, кто-то смеялся, разбилась бутылка. Но для Оскара существовал только этот парень, стоящий перед ним, в расстёгнутой рубашке, с влажными волосами и глазами, в которых плясали фонари. В свете ламп Ландо выглядел ещё прекраснее: исчезла клубная мишура, лазеры и тени, и осталось только лицо – живое и настоящее, с небольшими несовершенствами:э в виде крошечного шрама на переносице, едва заметная асимметрия губ, тёмные круги под глазами, вероятно, от недосыпа. И всё это вместе было таким прекрасным, что у Оскара перехватило дыхание. — Ты правда таким меня считаешь? – спросил Ландо тихо, глядя куда-то в сторону – на асфальт, на свои кроссовки, куда угодно, только не в глаза Оскару, когда заметил, с какой интенсивностью и с каким восхищением его осматривают. — Я не просто считаю, – ответил он, подходя ближе, и его ладонь легла на щеку Ландо, большим пальцем проводя по скуле, — я ослеп. Вероятно, навсегда. Ландо поднял на него глаза. В них больше не было игривости, только что-то трепетное, неуверенное, почти детское. Тот самый человек, который только что дразнил его в клубе, который двигался с грацией хищника и улыбался, как ядовитая конфета, сейчас стоял перед ним беззащитный, как мальчишка. — Тогда, – прошептал он, и его дыхание – тёплое и мятное – коснулось губ Оскара, – поцелуй меня ещё раз. Чтобы я убедился, что это всё по-настоящему. Оскар улыбнулся и наклонился. А мир исчез снова. Но теперь – навсегда.