Правда.73

Первое, что бросалось в глаза — размер. Помещение тянулось на добрых метров тридцать в длину, стены уходили вверх на шесть — туда, где вдоль несущих балок извивались трубы с охлаждающим газом, и там, в вышине, все время стоял едва слышный шум, монотонный что шум быстрой реки. Под потолком сохранились крепления для подвесных экранов. Двенадцать рабочих станций выстроились в два ряда, как надгробия. Над большинством из них давно опустились защитные колпаки, помутневшие от лет без протирки, а под ними дремали клавиатуры, которых никто не касался, стопки каких-то носителей да экраны, позабывшие свет и человеческое внимание. Посередине, как капитан на мостике тонущего корабля, стояло единственное обитаемое место. Три монитора под разными углами. Стопки распечаток, придавленные чашками. Провода, тянущиеся к самодельным блокам питания, прикрепленным к столу скобами явно не заводского происхождения. Черная куртка, переброшенная через спинку кресла так давно, что уже, кажется, приросла к ней — здесь еще продолжали работать, а также и спали, и ели, и думали, и спорили с собой вслух. Пол везде, кроме узкой вытоптанной дорожки от входа к рабочему месту, сохранял идеальную заводскую разметку — желтые линии секторов, пиктограммы эвакуационных маршрутов, цветные точки позиционирования для дронов-ассистентов. Дроны, судя по пустым докам у входа, улетели давно. Он стоял у дальнего конца длинного стола. Плечи развернуты, челюсть сжата, руки опущены вдоль тела чуть неестественно — так держат руки люди, которые очень стараются их не сжимать в кулаки. В полутьме дальней половины зала его лицо читалось плохо. Но глаза — глаза были видны. Они ловили свет от мониторов рабочей станции и не отпускали его. Не моргали. Были направлены туда, где сидел хозяин лаборатории, с тем особым вниманием, которое уже не назовешь просто взглядом — скорее давлением. Ярость, которая в нем угадывалась, была из тех, что уже перегорела до состояния твердого остатка. Спекшаяся. Пылевой рельеф на столе был нарушен там, где он прошел. — Где Джуен? — Еле слышно. Почти без интонации. Имя повисло в гуле вентиляции и растворилось. Хозяин лаборатории не повернулся. Сидел так же, как сидел — чуть ссутулившись, локоть на краю стола, пальцы у виска. Цифровой синий отблеск лежал на его лице ровно и холодно. Он слышал. Это было очевидно — человек, который не слышит, не замирает так. Секунда. Другая. Где-то в коллекторе под потолком щелкнул клапан — привычный звук, которого в другой момент никто бы не заметил. Сейчас он прозвучал оглушительно. Желваки на его скулах обозначились чуть резче — едва заметное движение, которое выдало, чего ему стоит это молчание в ответ. Он ждал, и в этом ожидании было что-то от человека, который уже давно привык получать не то, чего хочет — но все равно ждет. По привычке. Или по упрямству. — Я пришел сюда с Джуеном. — Голос стал чуть тверже — не от уверенности, от отчаяния. — Где он? Хозяин лаборатории наконец оторвал пустой взгляд от экранов, медленно сделал пол оборота на стуле, будто нехотя, и посмотрел на мужчину — куда-то чуть ниже глаз. — Од, — сказал он тихо. — Сядь, пожалуйста. Одна секунда. Вторая. Потом Од сдвинулся с места. Ближайший кофр слетел с полки изоляционного бокса и грохнулся об пол с таким звуком, что эхо пробежало по всей длине лаборатории. Следом — второй, тяжелее, он ударился углом и раскрылся, вывалив какие-то кабели и крепежные пластины. Он шел вдоль стола и сбивал все, что попадалось под руку: стакан с дальнего края — вдребезги об стену, потом ладонью по поверхности стола — пыль взлетела серым облаком — потом кулаком по боковой панели законсервированной станции, раз, другой, и гель пошел трещинами. Он громил все вокруг в абсолютной тишине — только удары, только грохот, только хриплое дыхание сквозь зубы. Хозяин лаборатории сидел и смотрел — с тем выражением, которое бывает у людей, которые знали, что так будет. Которые, может быть, именно этого и ждали. Он остановился посреди разгрома. — Я правда для тебя всего лишь глупая игрушка, так? — Вопрос, который задают, уже почти зная ответ, и все равно надеясь ошибиться. — Ты вредишь сам себе, Од. Что-то в лице Ода изменилось. Не вспышка — скорее наоборот: — Лжец, — сказал он. — И предатель. Он пересек лабораторию в несколько шагов — мимо осколков, мимо рассыпанных кабелей, мимо пылевого облака, которое еще не осело — и схватил хозяина лаборатории за ворот. Поднял. — Не смей называть меня по имени. Тот и не сопротивлялся. Ни одного движения — ни рефлекторного, ни намеренного. Руки остались вдоль тела, и хозяин лаборатории теперь висел в захвате Ода с тем же чуть усталым выражением, с каким сидел все это время. Что было хуже всего — он смотрел на Ода без страха. Без злости. Почти с пониманием. — Я еще раз тебя спрашиваю, где Джуен? В глазах хозяина мелькнуло что-то похожее на колебание. Потом он вздохнул. Тяжело, из глубины. — Джуен умер. — Пауза. — Два года назад. Звон взялся из ниоткуда. Од не отпустил, но что-то в его руках изменилось, какое-то микроскопическое изменение хватки, как если тело получило информацию раньше, чем разум успел ее обработать. Он смотрел на хозяина лаборатории. Искал там ложь — привычно, автоматически. Не находил. Это было хуже. — Два года, — повторил Од наконец. Слова, которые нужно было произнести вслух, чтобы они стали настоящими. Боль пришла резко. Сначала — точка. Где-то за левым глазом, глубоко, там где не достать руками. Острая, как игла, пронзившая самый центр. Од даже не успел понять что это — просто что-то стало пульсировать в такт сердцу. Потом боль двинулась. Она расползлась от этой точки волнами — медленно, почти методично — через висок, через затылок, вниз по шее. Другая. Тупая, давящая, как будто кто-то начал сжимать череп с обеих сторон и не собирался останавливаться. Свет от мониторов — который секунду назад был просто светом — вдруг стал невыносимым. Белесые блики на полу, отражение в стекле боксов, даже слабое мерцание индикаторов на законсервированных станциях — все это ударило разом, как будто глаза внезапно разучились фильтровать. Од моргнул. Хозяин лаборатории поплыл перед ним — не сильно, едва заметно, самый край изображения начал двоиться. Руки. Од осознал, что руки все еще держат чужой ворот — но он уже не чувствует этого толком. Пальцы были где-то далеко. Он попытался сказать что-то. Не вышло — воздух в легких был, слова не складывались. Боль накатила второй волной — сильнее первой, с той жестокой точностью мигрени, которая уже точно знает, куда бить. За глазами, в основании черепа, в висках одновременно. Пол качнулся. Или не пол — внутренний горизонт, то невидимое, что держит человека вертикально, вдруг сдвинулось с места. Периферия темнела первой — лаборатория сужалась, сужалась, превращалась в тоннель. Гул в потолке стал странным — растянутым, низким, как будто кто-то замедлил запись. Чужие руки появились раньше, чем пол. Од не успел понять, когда хозяин лаборатории успел сдвинуться, успел оказаться рядом. Аккуратно, без рывка — и голова опустилась не на холодный пластик разметки, а на что-то мягкое. Темнота уже занимала почти все. Од собрал последнее, что у него осталось — не силу, силы не было — что-то другое, упрямое, въевшееся глубже чем сознание. И сквозь звон, сквозь меркнущий свет, сквозь боль которая уже становилась далекой и абстрактной: — Я тебя ненавижу, — сказал он. Еле слышно. Почти без звука — губы больше, чем голос. И потерял сознание. Ким Чонсу умел ждать. Умел, быть может, лучше всех остальных. Лучше думать, лучше говорить, лучше молчать, лучше принимать решения, которые другие не решались принять. Он сидел на полу рядом с тяжелым неподвижным телом и слушал дыхание — слушал, как оно дергалось, сбивалось, спотыкалось о что-то невидимое, и снова поднималось, и снова спотыкалось. Он ждал, потому что все важное происходит медленно. Потом дыхание выровнялось. Постепенно — как выравнивается море после шторма, когда волны еще есть, но уже не те, уже не страшные, уже только волны. Грудь под его рукой поднималась и опускалась ровно. Глубоко. Без борьбы. Чонсу поднял взгляд на лицо. И долго смотрел. С этого лица наконец ушло все — ушла ярость, ушла боль, ушла та страшная маска страдания. Осталось лицо. Человек. Усталый, немолодой, с залегшими у рта складками, которые образуются не от смеха и не от горя, а от самой обычной прожитой жизни. Ким Чонсу погладил его по волосам. Привычным движением, которое не надо придумывать, которое живет в руке отдельно от головы, которое помнит само. И еще долго не мог отнять руку, как если бы делал это перед долгой разлукой или — станется — в последний раз. Встал. Подошел к столу и постоял над ним секунду, глядя на рассыпанные бумаги, на перевернутое, на сломанное. Потом выдвинул ящик. Журнал был старый. Потрепанный, но не от небрежного обращения, а от долгого — от многих лет в одних и тех же руках, от многих ночей на одном и том же столе, на одной и той же странице. Обложка выцвела. Углы загнулись и уже не разгибались. Окрыл его на сегодняшней странице. Взял ручку. Помедлил — еще совсем немного, почти незаметно, но все же помедлил — и написал. Запись была короткой. Короче всех предыдущих. Короче, чем позволял день, короче, чем позволяло все то, что произошло в этой комнате за последние пятнадцать минут. Правда. 73. И закрыл журнал.