Я знаю о тебе больше, чем должна

Париж сегодня пахнет мокрым асфальтом, дешевым табаком из киоска за углом и тем особенным, едва уловимым ароматом ванили и свежей выпечки, который всегда следует за ней, даже когда она пытается быть незаметной. Я сижу в тени кофейни, скрытая широким подолом своего пальто и глубоким козырьком шляпы. Мой взгляд прикован к ней. Маринетт. Она стоит на противоположной стороне улицы, прижимая к груди папку с эскизами. Ветер треплет её синие волосы, и одна прядь постоянно падает ей на лицо. Она сдувает её коротким, раздраженным выдохом, и этот жест — этот крошечный, почти интимный момент — заставляет моё сердце биться чуть быстрее. Не от любви. Любовь — это слово для тех, кто верит в сказки, в тех, кто готов открыться и стать уязвимым. Я не такая. То, что я чувствую, гораздо более... основательное. Это похоже на жажду. Или на желание препарировать редкое насекомое, чтобы понять, как именно оно дышит. Я открываю свой блокнот. Страницы уже истерты от постоянного перелистывания.  7:14 — выходит из дома.  7:22 — заходит в пекарню, задерживается на три минуты, чтобы поправить вывеску.  Привычка: когда нервничает, касается пальцами края своего розового рюкзака.  Сегодняшнее настроение: подавленность, легкая усталость в плечах, взгляд направлен вниз. Я записываю это медленно, аккуратным почерком, наслаждаясь каждым словом. Для любого другого это выглядело бы как безумие. Для меня — это контроль. Знать о человеке всё — значит владеть им.  Раньше всё было проще. Раньше я её ненавидела. О, эта ненависть была прекрасной, чистой и вдохновляющей. Мне нравилось смотреть, как она барахтается в паутине моей лжи, как её лицо искажается от отчаяния, когда никто не верил её словам. Я наслаждалась тем, как методично я выжигала землю вокруг неё, оставляя её в полном одиночестве. Я хотела уничтожить её, стереть с лица земли, превратить в ничто. Но где-то по дороге что-то сломалось. Или, наоборот, наконец-то заработало. Я не помню точного момента, когда желание видеть её сломленной сменилось желанием видеть её... любой. Даже счастливой. Но только если эта радость была результатом моего влияния. Только если я была той, кто решал, когда ей смеяться и когда плакать. Мои мысли невольно возвращаются к тому дню. Дню, когда я ее акуматизировала. Мой шедевр. Я до сих пор чувствую тот электрический разряд в кончиках пальцев, когда я выпустила акуму. Я помню, как эта темная бабочка летела сквозь серый воздух, направляясь прямо к ней. Я помню её лицо в тот момент — смесь изнеможения, бессилия и той самой глубокой, разрывающей боли, которую она так тщательно пыталась скрыть от всего мира. Когда она стала «Исцелительницей сердец», я впервые почувствовала её по-настоящему. Не через маски, не через сплетни, а через прямую эмоциональную связь. Её гнев был холодным, её печаль — бездонной. Она хотела исцелить всех, хотела забрать чужую боль, потому что сама не справлялась со своей.  Я смотрела на неё через экран своего логова, и внутри меня что-то дрогнуло. Это не было сочувствием. Это было узнавание. В тот миг я увидела в Маринетт отражение чего-то, что я сама похоронила глубоко внутри себя под слоями лжи и амбиций. Ту маленькую, напуганную девочку, которая отчаянно хочет быть значимой, которая хочет, чтобы её выбрали. Она была такой уязвимой. Такой настоящей в своем горе. И в этот момент я поняла, что не хочу, чтобы она просто исчезла. Мне хочется владеть этой уязвимостью. Я хочу быть единственной, кто знает, как именно трещит её сердце, когда на него давят слишком сильно. Я закрыла  блокнот с глухим стуком. Маринетт начинает переходить дорогу. Она делает это осторожно, оглядываясь по сторонам. Она не знает, что я здесь. Она не знает, что каждое её движение, каждый вдох зафиксирован в моей голове. Для неё я — просто Лайла, та, кто когда-то пыталась её уничтожить, теперь существующая где-то на периферии её жизни, раздражающий шум, который со временем затихает. Маринетт не подозревает, что я стала её тенью. Я поднялась с места, двигаясь медленно, почти гипнотически. Мои шаги бесшумны. Я не спешу. В этом и заключается всё удовольствие — знать, что добыча даже не чувствует запаха хищника. Я обхожу её по дуге, оставаясь в слепой зоне, за спинами прохожих. Я чувствую, как внутри меня поднимается эта странная, тягучая тоска. Мне хочется подойти к ней сейчас, обнять её сзади, прижаться щекой к её плечу и прошептать на ухо всё то, что я о ней знаю. Рассказать ей, как красиво она выглядит, когда злится. Как забавно она морщит нос, когда пытается сосредоточиться. Как сильно я хочу запереть её в золотой клетке, где она будет полностью в моей власти. Но я этого не сделаю. Пока не сейчас.  Я — Кризалис. Я привыкла ждать. Я умею выстраивать планы на месяцы вперед, переставляя людей, как фигуры на шахматной доске. А Маринетт — моя самая ценная фигура. Мой самый изысканный трофей. Я останавливаюсь в паре метров от неё, когда она заходит в магазин тканей. Я замираю, вдыхая воздух, который она только что оставила после себя. В моей голове снова всплывают кадры из той битвы. Её голос, искаженный силой акумы. Её отчаяние. Я помню, как она смотрела на мир — с такой невыносимой любовью и жалостью, что мне хотелось закричать. Это было так неправильно. Так нелогично. И так... притягательно. Я часто пересматриваю записи того дня. Я анализирую каждое слово, которое она произнесла в состоянии транса. Я ищу в них ключи к её истинному «я». Потому что Маринетт, которую видит школа, Маринетт, которую видит её семья — это лишь одна из масок. Не такая искусная, как мои, но всё же маска.  Я хочу сорвать её. Я хочу увидеть, что останется, когда всё рухнет. Я чувствую, как мои пальцы непроизвольно сжимают ручку сумки. Моя привязанность к ней — это болезнь. Я знаю это. Я вижу, как мои мысли вращаются вокруг неё, словно стервятники вокруг раненого зверя. Но я не хочу лечиться. Эта одержимость — единственное, что заставляет меня чувствовать себя живой в этом мире фальшивых улыбок и пустых обещаний. Я оправдываю себя тем, что я просто наблюдатель. Что я изучаю человеческую природу. Что моя внимательность — это инструмент для достижения власти.  Но когда я смотрю на неё, я знаю, что лгу даже самой себе.  Я не хочу власти над Парижем. Талисманы, контроль над эмоциями людей, создание армии акуматизированных — всё это лишь средства. Игра, чтобы не заскучать. Настоящая цель, единственная истина в моей жизни сейчас — это девушка с синими волосами и слишком добрым сердцем. Я хочу, чтобы она посмотрела на меня. Не с ненавистью, не со страхом, не с жалостью. Я хочу, чтобы она увидела меня. Настоящую. Без масок.  Но в то же время я в ужасе от этой мысли. Потому что если она увидит меня — настоящую, пустую, сломленную внутри, — она может сделать то, чего я боюсь больше всего на свете. Она может меня простить. А прощение — это милосердие. А милосердие — это слабость. Я не могу позволить ей быть слабее меня. Я должна быть той, кто контролирует процесс. Я должна быть той, кто держит поводок. Маринетт выходит из магазина с рулоном голубой ткани под мышкой. Она улыбается кому-то из продавцов — эта её мягкая, искренняя улыбка, которая заставляет окружающих чувствовать себя в безопасности. Я чувствую, как внутри меня что-то сжимается. Это почти физическая боль, смесь восхищения и жгучего желания уничтожить эту чистоту, чтобы она принадлежала только мне. Чтобы эта улыбка была предназначена только для моих глаз. Я снова надеваю свою маску. Обаятельная, уверенная в себе Лайла Росси. Девушка, которая всегда знает, что сказать. Я делаю шаг вперед и выхожу из тени, прямо на её путь. — Маринетт! Какая встреча! — мой голос звучит мягко, почти нежно, с той самой интонацией, которая заставляет людей доверять мне. Она вздрагивает, её плечи напрягаются. Она смотрит на меня, и в её глазах я вижу вспышку узнавания, смешанную с осторожностью. Она не знает, кто я на самом деле. Она не знает, что я знаю, какой вкус у её слез. —Ээ… Привет? — отвечает она, и её голос чуть дрожит. Я улыбаюсь. Эта улыбка — идеальна. Она не выдает ничего. Ни моей тоски, ни моей одержимости, ни того факта, что я только что представляла, как забираю её в место, откуда нет возврата. — Ты выглядишь уставшей, дорогая, — говорю я, подходя ближе, нарушая её личное пространство ровно настолько, чтобы она почувствовала мое присутствие, но не успела отстраниться. — Тебе нужно больше отдыхать. Я касаюсь её плеча — мимолетный, почти невесомый жест. Но для меня этот контакт ощущается как удар током. Я чувствую тепло её кожи сквозь ткань одежды, и это тепло кажется мне единственным реальным предметом в этом сером городе. Маринетт слегка отстраняется, её взгляд становится более сосредоточенным. Она смотрит на меня, пытаясь понять, кто я такая. Стоило мне только снять парик и убрать линзы и все, никто не узнает. Забавно. Маринетт внимательна, слишком внимательна. Иногда мне кажется, что она видит меня насквозь, и от этого ощущения по моей спине пробегает холодок. — Я в порядке, спасибо, — тихо говорит она. Я отступаю, возвращая ей пространство, но мой взгляд продолжает сканировать её лицо. Я замечаю, как её зрачки слегка расширяются, как она сглатывает. Она нервничает.  Это прекрасно. — Ну, мне пора, — я снова улыбаюсь, разворачиваясь, чтобы уйти. — До встречи, Маринетт. Я ухожу, не оборачиваясь. Я знаю, что она всё еще смотрит мне в спину. Я чувствую этот взгляд физически, как невидимую нить, которая связывает нас.  Вернувшись в свою полутемную комнату, где на стенах закреплены фотографии, а в блокнотах зафиксирована каждая секунда её жизни, сажусь в кресло, окутывая себя тишиной и запахом старой бумаги.  Я закрываю глаза и снова возвращаюсь в тот момент, когда она была «Исцелительницей сердец». Я вспоминаю её боль, её абсолютную, обнаженную искренность.  Это было самое прекрасное, что я когда-либо видела. Я открываю блокнот на новой странице и пишу одну единственную фразу: «Сегодня она смотрела на меня.» Я медленно провожу пальцем по буквам её имени, и в комнате становится слишком тихо. Слишком темно. Но мне это нравится. В этой темноте я могу быть кем угодно. И я могу забрать у неё всё, чего она хочет, просто чтобы она пришла ко мне за этим. Интересно, догадывается ли Маринетт Дюпен-Чен, что человек, когда-то желавший ей самого худшего, теперь знает о ней больше, чем следовало бы знать кому-либо?